Доска от стола и была прогрессом Го Кая, как и письмо, вложенное в книгу «Психологический портрет преступника», если бы его не убили, он во время следующей встречи рассказал бы Лю Сюй, как обстоит дело, а также о своем анализе на основании этих улик. Но сейчас Лю Сюй во всем приходилось полагаться только на свои предположения. Откуда взялось это письмо? Его почерк совершенно явно принадлежал преступнику Б, оно не попало в тайник, который Вэнь Сюцзюань устроила в флейте, судя по содержанию, его отправили после последнего письма, посвященного встрече. Откуда Го Кай его взял? Неужели добыл вместе с «почтовым ящиком»? Судя по всему, этот вывод соответствовал действительности. Почему записку не забрали еще в те годы? Встретились ли в итоге два убийцы?
Слишком много вопросов, и не только из-за этого, только что обнаруженного письма. Каждый раз, когда шторы задергивались и включалась лампа, она ярко освещала каждый листок, крышку стола, и тщательно спрятанные квадратики иероглифов, странные знаки начинали кружиться в воздухе, словно ткали трудно различимые узоры, превращаясь в огромную сеть, накрывавшую Лю Сюй. Разобрать логические связи во всем этом на словах легко, на деле сложно. Без аналитического ума Го Кая Лю Сюй придется полагаться только на саму себя. В самую первую неделю она отложила все это в сторону и с головой погрузилась в его книги, связанные с уголовными расследованиями. Пропускала определения и тезисное содержание, просматривала лишь части про умозаключения, дедукцию, различные мотивы преступлений и анализ личности преступника, а также про процесс раскрытия схожих дел. Так как это все были учебники Го Кая, во многих местах остались пометки с его собственным опытом.
Разобрать их удалось не сразу, так как они прятались среди криво написанного содержимого и казались незаметными, а помимо этого в промежутках между строками учебника было написано многое другое.
Это были истории без начала и конца, почти фрагменты. У молодых людей в подростковый период бывают безумные фантазии, так поначалу подумала Лю Сюй. Потом она начала их читать и в разных углах книги стала встречать свое имя – аккуратные иероглифы «Лю Сюй». Кроме них Го Кай ничего больше не писал так аккуратно и твердо, даже собственное имя. «Лю Сюй», «Лю Сюй», «Лю Сюй», «Лю Сюй» – это имя было разбросано по нескольким книгам, оно распространялось на все моменты жизни Го Кая в полицейской академии. Она знала, что нравится Го Каю, но никогда не догадывалась, что так аккуратно и сильно нравится. Как минимум она сама никогда никого так не любила.
Затем она начала понимать эти истории.
Сильный ветер, мелкий дождь, полдень. Небо вдалеке из-за дыма окрасилось в другой цвет, трудно отличить сигнальные огни от смога и пламени, пожиравших дома укрепленного города. Если пройти по горному склону, маячившему впереди, перед глазами раскинется знакомый городок. Он уже разрушен, здесь ли она еще?
Грязная кровь проникала в щели доспехов, все тело стало липким, исхудавший конь уже тяжело дышал. Я похлопал его по шее, сдавил ногами живот, вытащил оружие и пересек горный склон. Этот городок всегда был в руинах, а сейчас северные ворота уже полностью рухнули прямо у меня на глазах, в нескольких местах городка вспыхнули пожары. Я знал, что дело плохо, солдаты уже успели зачистить это место. Я не смел думать, как она там, и понукал коня, чтобы скорее приехать к ней. Разобрался с несколькими заблудившимися солдатами, в городе уже не было видно никого живого; я смутно слышал крики, доносившиеся издалека, пересек его из конца в конец, в павильоне для отдыха за южными воротами десять с лишним деревенских удальцов изо всех сил преграждали путь более ста свирепым солдатам разбитой армии, чтобы выиграть время для толпы беженцев за спиной. Я сразу увидел ее: на желтой, как пух гусенка, одежде практически не было грязи, длинные волосы скручены в пучок на затылке, лицо чистое и спокойное. Я вытащил оружие и пошел вперед, затем приладил штык и ринулся в схватку, цветок арбалета раскрылся, приклад легко дернулся и вылетела вялая стрела, когда я прорвался на вражескую позицию, повернул коня и вернулся, цинские солдаты снова разбежались. Я подстрелил семерых-восьмерых и тут услышал позади радостные возгласы, убрал арбалет и подъехал к ней.
– Я заберу тебя!
– Кто ты? – Она подняла голову, все то же хорошо знакомое выражение лица.
Я замер, подумал, что, наверное, кровь залила лицо, поэтому вытер его рукой. Кто бы мог подумать, что на руке ее еще больше! Теперь лицо окончательно запачкалось.
Однако она меня узнала и произнесла:
– Оказывается, это ты.
Кажется, обрадовалась, но по-прежнему была слишком спокойна.
– Я заберу тебя, – повторил я, согнулся, поднял ее и посадил в седло. Тощий конь дрогнул, словно был не в силах вынести такой груз, я легонько ударил его, и он помчался вперед во весь опор.
Она не сопротивлялась, обхватила меня за талию и спросила:
– Куда мы можем поехать?
– В безопасное место.
– Ты с одним арбалетом и конем прорвался сюда, это было сложно?
– Ничуть не сложно, – сказал я. Прорваться сквозь вражеские позиции, проскакать сто восемьдесят ли сюда, устать самому, загнать коня – я, конечно, солгал, сказав, что это не сложно.
– Ты ранен? – снова задала она вопрос.
– На мне кровь моих врагов, – я расхохотался, приняв геройский вид, потом замолчал. Того, кто прорвался через почти сто восемьдесят врагов без единой раны, можно считать небожителем, в этот момент на моем теле было десять с лишним больших и малых ран, которые сильно болели, когда я нагнулся, чтобы поднять ее. Она была умной и не стала продолжать свои расспросы.
