Книга Тринадцатый шаг, страница 95 – Мо Янь

От воспоминаний о прошлом у меня в сердце щемит, и перед лицом моей заплаканной «дойной коровы», я против воли говорю: – Коровка… Я не умер…

Она вздрагивает всем телом, лицо становится пунцовым – Похоже, это тот оттенок цветка граната, о котором потом безостановочно будет говорить косметолог, до сих пор я в недоумении от того, как она то со слезами, то с улыбкой, то опьяненно, то помешанно говорит о том цветке граната – Я внезапно пробуждаюсь: Фан Фугуй уже умер, в круглом зеркале, в котором Ту Сяоин расчесывает волосы, стоит Чжан Чицю в зеленом костюме и с блюдом с двумя куриными ножками, одним куриным крылышком и порцией докрасна тушеной говядины, явился он проведать вдову покойного сослуживца.

— Учитель Чжан, присаживайтесь! – Она же получила высшее образование, и пускай она сейчас ошкуривает кроликов на консервном заводе при школе, воспитание так и осталось при ней, очень метко замечают, что «исхудавший верблюд все равно крупнее осла будет». Говорит она: – Фан Ху, налей чаю дяде Чжану!

Только и остается освободиться от треклятого блюда и с большим трудом заявить:

— Она… Матушка наказала мне принести Вам с детьми съестного… Беспокоится, что ты тоскуешь… Исплакалась… Сказала, чтобы я тебя утешил…

Учителя физики придавливает горе, слова не хотят звуками становиться, он суетливо прикрывает лицо, а слезы все равно стекают между пальцами.

Твой плач вызывает ее плач, а ваш плач вызывает плач у Фан Ху (куда запропастился Фан Лун?), первой прекращает рыдать Ту Сяоин (слишком уж истощила она слезные каналы), подходит она к тебе (приблизилась она к тебе, и ты всем телом чуешь… душистый запах русской дойной буренки… только скрытое за ладонями лицо не в счет) и говорит:

— Учитель Чжан, сказали Вы, что меня утешать пришли, а сами рыдаете без конца и края…– Она пальцем тычет меня в плечо и говорит: – Учитель Чжан, мертвому не дано снова ожить, знаю я, что тебя и покойного Фана связывали дружеские чувства, и вот он умер, так уж распорядилась судьба. Братец, ты главное себя побереги, не надо, как Фугуй, валиться замертво на кафедру от усталости… Фугуй, ах, Фугуй, с тех пор как ты меня взял в жены, началась наша полоса неудач, меня подвергли публичной расправе как советскую шпионку^[83], ты и убытки понес, и невзгоды испытал; выгнали меня из школы, жили мы на одну твою зарплату… За всю жизнь ни капли маотая не выпил… Ни кусочка тушеной говядины не съел… Ни кусочка отварной курочки не съел… Думала я, что дождемся мы, когда дети начнут работать, подзаработаем деньжат и приготовим тебе тушеной говядины… А ты нас покинул…

К чему ты закрываешь лицо и плачешь?

— Братец Чжан, вы возвращайтесь к себе, не стоит тревожить сестрицу. – Она поспешно провожает тебя.

Курицу и говядину с блюда она сбрасывает в миску, задумывается на минутку, отставляет блюдо, открывает стоящий у стены запечатанный горшок, сует туда руку, достает три засоленные кроличьи головы и выкладывает их на блюдо.

— Братец Чжан, это у нас с предприятия отходы, возьмите, отварите, и можно будет поесть.

Нерезонно уже оставаться.

…Расчетливый косметолог внимательно разглядывает двух учителей физики, влево посмотрела, вправо поглядела, спереди осмотрела, сзади оценила, словно любящая мать, отправляющая сыновей в армию. Она меняет очки Чжана на очки Фана и наоборот, а заодно растирает черный мелок, синий мелок, желтый мелок, получая однородный порошок, который она растирает по кажущемуся белым и довольно нежным лицу Фана, комнату заполняет аромат мелков, и косметолог распоряжается, чтобы мужчины приступали к исполнению плана.