Онлайн книга «Смерть пахнет сандалом»
|
Мяу… Глава 18. Уездный Цянь Дин заводит чудную песню Сандаловое дерево рождается в глубине гор. Осенью оно расцветает кроваво-красным цветом. В его стройном стволе целых 18 чжанов, и в нем скрывается доблестный дух великого мужа всего леса. Все сравнивают пунцовые уста сандала по прелести с изогнутыми губками красавиц. Доводят всех до слез льющиеся из них щебетание миловидных иволг, пение феникса и переливы ласточек. Все утверждают, что этот статный сандал сердечен и хорош собой, сыскав себе добрую славу раскидыванием плодов по проходящим мимо повозкам. Все заверяют, что звук у него чистый, как у трещотки, и вечно стремится к свежести и новизне, вызывая в памяти ровное и умиротворенное пение учеников «Грушевого сада». Все поговаривают, что сандаловая повозка блещет на свету и легко бежит за лошадьми. Такие ровно повозки служили светлой Луне во времена Цинь и были в помощь войскам во времена Хань. Все заявляют, что аромат сандалового дерева струится, подобно мелодии цитры-цинь, напоминая о подвиге, который свершил Чжугэ Лян со своей уловкой пустого града[144]. Все оглашают, что сандал благостно служит последователям Будды, тайно верша добро и накапливая славные дела… И кто из этого множества людей мог бы представить себе, что когда-нибудь увидит, как кол сандалового дерева пронзает человека, верша бесстыжую в своей жестокости казнь в последние дни угасающей династии? 1 Голова Сяо Шаньцзы упала на землю, белое солнце вдруг стало красным. Почтенный Чжао Цзя – эта скотина, которая хуже свиньи или собаки, – высоко поднял голову, с которой все еще капала кровь, и ткнул мне ее прямо в лицо. С наигранно торжественным выражением на лице, вызывающим только брезгливость и тошноту, Чжао Цзя провозгласил: — Казнь завершена, прошу ваше превосходительство засвидетельствовать! Сердце мое было в смятении, перед глазами висела красная пелена, в ушах грохотали ружья и пушки, повсюду чувствовался запах крови, в нос било гадкое зловоние. Совсем в тупик уже зашла Великая Цинская династия! Что она сделает с тобой, Цянь Дин? Предоставит тебя самому себе или погребет тебя вместе с собой? Одна нерешительность – не знаешь, как быть. Оглядываешься вокруг – всеобщая мерзость и полное запустение. Согласно достоверным сведениям, императрица, захватив с собой государя, уже бежала в Тайюань. А в Пекине уже бесчинствуют злодеи: в императорском дворце, в наисвященнейшем месте, самовольно устроили казармы войск восьми держав[145]. Может уже и нет никакого императорского двора, и от него в разрушенной столице осталось одно название? Однако Юань Шикай, его превосходительство Юань, не повел на защиту столицы отборные войска, созданные на казенные сто миллионов лянов серебра, не пошел он убивать предателей и ловить главарей, а остался в Шаньдуне, заодно с заморскими дьяволами подавлять наших единокровных братьев. Ясное дело: у волчонка – волчье сердце. Как говорится, амбиции и замыслы Сыма Чжао известны каждому[146]. Даже озорники из глухих переулков напевают: «Нечисты дела в империи Цин, гуляют по ней многие ветры и волны. А Юань уже не военачальник, ему бы сразу в императоры». Эх, великая Цин, вырастила тигра ты на свою голову. Эх, Юань Шикай, сколько в тебе скрытого коварства. Ты устроил резню моему народу, защитил право иностранцев на дорогу, кровью простолюдинов ублажил великие державы. У тебя в руках – крупные военные силы, ты спокойно созерцаешь и пережидаешь крупные перемены, крепко держишь инициативу, да и всю судьбу великой Цин. Императрица, государь, как же вы этого не понимаете? Если вы искренне верите, что Юань защитит и избавит вас от трудностей, то пускай уж рухнет вся трехсотлетняя династия… Если быть искренним с самим собой, то я ни в коей мере не был решительно и бесповоротно преданным государю сановником. Мне недоставало жертвенности собой во имя высших идеалов, я не был храбрецом, готовым собственноручно убить предателя, я с детства только и делал, что читал книги и занимался фехтованием да боевыми искусствами – вот и все. По храбрости я уступал актеришке Сунь Бину, а по чувству справедливости – нищему Сяо Шаньцзы. Я был поддакивающим трусом, идущей на уступки тряпкой. То величественный и жесткий, то чрезмерно осторожный, как крыса, которая, высовываясь из норки, оглядывается туда-сюда, я, как всякое пустое место, был полон нерешительности. Я подчеркиваю свое превосходство над простыми людьми, но льщу и заискиваю перед начальством и иностранцами. Я – бесстыжий негодяй и подхалим, только и знающий, как третировать нижестоящих. Трусливый уездный начальник Гаоми Цянь Дин! Ты еще при жизни – ходячий труп. По сравнению с тобой даже Сяо Шаньцзы, наложивший в штаны от страха перед казнью, в три тысячи раз сильнее. Коли нет дерзания, позволяющего головой подпирать небо, а ногами стоять крепко на земле, вот и живи прихвостнем. Сам привык к этому, сделался псом – так исполняй свои обязанности надзирающего за казнью. |