Книга Смерть пахнет сандалом, страница 264 – Мо Янь

Но крик мой немецкие солдаты, похоже, восприняли, как приказ открыть огонь. Раздался резкий залп, словно десяток острых лезвий прорезали небеса. Из винтовочных дул маленькими змейками курился пороховой дым, который, извиваясь, поднимался вверх и разносился в стороны. Запах пороховой гари ворвался мне в ноздри и горло. В один миг я испытал смешанное чувство скорби и радости. Почему скорби – мне было неведомо, почему радости – тем более. Из глаз покатились горячие слезы, я словно оказался в облаке тумана. И через эти пары я увидел, как девятнадцать ярко-красных пуль вылетели из стволов немецких винтовок и, вращаясь, полетели вперед. Они летели медленно, очень медленно, словно в нерешительности, словно сочувствуя своим мишеням, словно оказавшись в безвыходном положении, словно хотели повернуть, словно хотели взлететь в небо, хотели вонзиться в землю, хотели остановиться, хотели специально растянуть время, хотели дождаться, когда все, бывшие на сцене и перед нею, скроются, и только тогда продолжить свое стремительное движение вперед. Пули будто бы удерживали невидимые нити, протянувшиеся от самых дул винтовок. Добрые пули, ласковые, тайно сочувствующие, постящиеся и молящиеся Будде, летите вы еще медленнее, пусть мой народ уляжется на землю, а потом можете лететь дальше. Вы же не хотите, чтобы кровь простых людей замарала вас, вы же совсем незлые! Но ошалевший народ на сцене и перед нею не только не понимал, что нужно было лечь, чтобы пули не задели их. Наоборот, люди храбро вставали им навстречу. Раскаленные красные пули вонзались в тела. Кто-то взмахивал руками к небу, словно большие распростертые ладони пытались сорвать листву с деревьев. Кто-то, схватившись за живот, оседал на землю, и между пальцев у них начинала струиться кровь. Сидевший посреди сцены Благородный кот упал назад вместе с табуреткой, и пение оборвалось. Одним залпом немцы уложили большинство актеров на сцене. Чжао Сяоцзя сполз со столба, бестолково оглядываясь по сторонам, вдруг понял, в чем дело, и, схватившись за голову, побежал за помост с громким криком:

— Стреляют! Убивают!

Я подумал, что, возможно, немцы не стреляли в забравшегося на столб Сяоцзя из-за того, что на том была форма палача. Наверно, она спасла жизнь дураку. За прошедшие несколько дней на Сяоцзя, наверное, больше всех обращали внимание. Но принимавшие участие в первом залпе солдаты отошли назад, их вышедшие вперед товарищи уже подняли винтовки. Двигались они быстро, слаженно, казалось, только наставили винтовки, а в ушах моих уже прогремел второй оглушающий залп. Было такое впечатление, что солдаты, еще только наставляя винтовки, уже нажимали на спусковой крючок. Казалось, пули попадали в людей на сцене еще до того, как прозвучали выстрелы.

На сцене уже не осталось живых, лишь текли потоки крови. Перед сценой люди наконец пришли в себя, освободились от чар маоцян. И бедный народ мой кинулся врассыпную… Они бежали без оглядки, сталкиваясь друг с другом, с душераздирающими криками, в полном беспорядке. Я видел, как солдаты на помосте направили винтовки вниз, на их длинных лицах играли ледяные усмешки, словно темно-красные лучики света, пробивающиеся в затянутом тучами небе зимой. Выстрелы прекратились, и я в душе снова ощутил непонятное смешение скорби и радости, скорби, потому что последняя труппа маоцян в Гаоми уничтожена в полном составе, а радости, потому что немцы больше не стреляли в спасающийся от погибели народ. Но радость ли это? Ах, начальник уезда Гаоми, в твоей душе осталось еще место для радости? Да, это радость, большая радость!