Книга Смерть пахнет сандалом, страница 269 – Мо Янь

— Эх, Сунь Бин, много чего я сделал непростительного, но бороду тебе вырвал не я.

С этими искренними словами я вонзил кинжал ему в грудь. Из глаз Сунь Бина вдруг вырвались сверкающие искорки и озарили его лицо невероятным светом – еще более ярким, чем свет фонаря и свет луны. Изо рта его хлынула кровь, а вместе с ней вылетела из нее прерывистая фраза:

— Представление… окончено…

Когда в процессе написания романа друзья интересовались у меня, о чем, собственно, будет книга, единственное, что мне удавалось выдавить из себя, был невнятный лепет. Подобрать правильные слова оказалось крайне сложно. И только отдав вконец исправленную рукопись в редакторский отдел, я, освобожденный от этой непомерной ноши, дал себе пару дней на отдых и вдруг обнаружил ответ. Мой роман – о голосах.

Названия каждой главы Книг I и III – «Голова феникса» и «Хвост барса» – отсылают читателя к повествовательной манере («Бахвальство Чжао Цзя», «Негодование Цянь Дина», «Сунь Бин говорит об опере» и так далее). В «Брюхе свиньи» – Книге II – мы вроде бы переходим к более беспристрастному голосу всезнающего рассказчика. Однако и рассказчик в своем причудливом повествовании постоянно обращается к народному говору и певучим оборотам. То есть и здесь перед нами вновь маячит многоголосие (пускай преимущественно в исполнении одного человека). Да и первоначальный посыл, который надоумил меня на написание произведения, пришел ко мне извне. Не я придумал роман, меня призвали его писать голоса.

Двадцать лет назад, когда я только вступил на писательский путь, в моих мыслях регулярно давали о себе знать два голоса, которые, словно пресловутые лисы-оборотни, постоянно заговаривали со мной, неизменно доставляя мне лишь беспокойство и тревогу.

Первый голос имел очень четкую ритмику речи, он был звонким и уверенным, в нем чувствовалась сила. Его тональность приобретала необычайно величавый оттенок: смесь черного и голубого. И каждое изречение голоса было весомым, как стальной брусок. При этом звучал он крайне холодно и неприветливо. Это был глас поезда, того старого паровоза, который сто лет назад мчался по железной дороге Цзяочжоу – Цзинань. Сколько я себя помню, каждый раз, когда на улице стояла пасмурная погода, у нас дома всегда можно было слышать свисток поезда – зов тоскливый и далекий, как мычание коров в глубинке. Переклички поезда растекались по земле, разносились по всей нашей деревне, добирались до наших домов и врывались в сны, вынуждая каждого из нас возвращаться к яви. А затем слышалось, как поезд проносился по железному мосту над рекой Цзяохэ. Ясный, как лед, звук. Так и сохранилась у меня ассоциация: когда на улице сырая погода, а небо затягивают облака – я сразу думаю о свистке поезда и о том грохоте, с которым состав проезжал по мосту. Я тут же вспоминаю детские годы, проведенные в компании голода и одиночества. И каждый раз, когда я пробуждаюсь от этого отчетливого гласа посреди ночи, в моей голове ясно всплывает множество историй о поездах и железной дороге, которые я слышал, как из уст, полных крепких зубов, так и изо ртов, в которых зубы уже были редкими постояльцами. Сюжеты являются ко мне вместе с голосом, и они начинают проноситься передо мной нескончаемой вереницей видений. Эти образы можно назвать дополнением и толкованием голоса или, по меньшей мере, теми картинами, которые голос порождает.