Книга Смерть пахнет сандалом, страница 96 – Мо Янь

Труппу Сунь Бин распустил. С сиротой Сяо Таохун, исполнявшей у него в труппе женские роли, у него и прежде была связь, а раз уж такое дело, то почему бы не взять ее в жены? Хоть и поговаривали, что у них разница в возрасте немаленькая, но с виду они подходили друг другу. На деньги, пожалованные начальником Цянем, пара купила выходящий на улицу дворик, переделала его и устроила там «Чайную Суня». Прошлой весной случилась радость: Сяо Таохун родила Сунь Бину сразу и дракона, и феникса^[77]. Начальник Цянь прислал человека с подарками: пара серебряных шейных замочков, весом в один лян каждый. Этот дар потряс весь Гаоми. Пришедших с поздравлениями оказалось слишком много, чтобы всех вместить в маленький дворик, потребовалось организовать больше сорока столов с праздничным угощением. Люди по секрету говорили, что начальник Цянь – наполовину зять Сунь Бина, а Сунь Мэйнян – наполовину начальник уезда. Когда Сунь Бин слышал такое, ему становилось очень стыдно, но со временем он закрыл на это глаза. Потеряв бороду, он, словно лихой скакун с обрезанными гривой и хвостом, утратил внушительный вид, да и норова у него поубавилось, хмурое и злое лицо постепенно стало спокойным и округлилось. Теперешний Сунь Бин вел тихую и размеренную жизнь, преисполненную умеренного счастья. У него был цветущий вид, стал он доброжелательным и миролюбивым, и вконец начал походить на деревенского шэньши.

Утром чайная была битком набита. Скинув халат на вате и оставшись в куртке на подкладке, Сунь Бин с закинутым на плечо полотенцем и большим медным чайником с длинным изогнутым носиком в руке бегал туда-сюда, и от хлопот на лбу у него выступила испарина. В театре он играл роли пожилых и стариков, исполнял арии уныло и торжественно; накопленный на сцене опыт ему, как ни странно, очень пригодился в торговле. Он размеренно приветствовал завсегдатаев и носился по залу чуть ли не приплясывая. Он был шустрый и расторопный, все движения у него были точно рассчитаны, в такт одно другому. Он почти что слышал в ушах размеренную игру барабанов и цитры-цинь, сопровождавшие любую постановку маоцян, и прекрасные мелодии, которые выводили в унисон флейта-пипа и деревянный рожок: вот зазвучал «Линь Чун мчится в ночи», вот – «Сюй Цэ бежит к городской стене», а далее – и «Уловка с пустым городом», «Павильон Ветра и волн», «Ван Хань берет взаймы на Новый год», «Чан Мао плачет над кошкой»… Он заваривал чай и доливал воды, бегая туда-сюда, и, погруженный в счастье труда, забывал, что у него впереди, а что позади. На заднем дворе заливисто засвистел чайник. Он помчался за кипятком. Служка Шитоу с растрепанными волосами, засыпанными угольной пылью, раздувал мехи. Увидев хозяина, он стал орудовать ими еще старательнее. На печке стояли в ряд четыре больших медных чайника. Полыхал огонь, на него с бульканьем выплескивалась кипящая вода, поднимая белый дымок. В ноздри бил запах горящего угля. Жена Сяо Таохун вела за руку делающих первые шаги детей, она думала сходить с ними поглазеть на рынок Масан. Улыбающиеся личики сияли, как цветы.

— Баоэр, Юньэр, скажите «папа»!

Оба пролепетали что-то смутно несуразное. Он отставил чайник, вытер рукавами руки, обнял обоих и прижался к нежным личикам испещренным шрамами подбородком. От головок детишек шел сладкий запах молока. Дети заливисто смеялись, и сердце Сунь Бина растаяло каплей меда. Во рту стало сладко аж до горечи. После этого его поначалу медленная поступь стала легче и стремительнее, посетителям он отвечал звонче. Что бы ни отражалось у него на лице, по едва уловимой улыбке можно было видеть, что он предельно счастлив.