Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 104 – Халлгримур Хельгасон

Они немного полюбовались танцем, а потом побрели дальше, срезав угол по Косе, от домика Йоуи-Акулятника до Школы, в направлении Прибрежного. Здесь чаек было меньше. Под белым сводом низких облаков, над серо-стальной гладью моря в тучах у горизонта мерцали отблески солнца. В это время года ночное купание солнца длилось целых два часа. Оно плавало под водой, но остатки его света еще лучились в серых тучах. Как роскошны были хоромы этой ночи! И температура воздуха идеально настроена на семь градусов.

И все же Гест по-прежнему досадовал, что ему не дали съездить в Норвегию. Этот несносный Одноок бывал порой даже упрямее самого Лауси!

Издали доносился танец фарерских моряков:

«Vundu upp síni silkisegl / út í havi ganga / so er sagt, at kongurin / hann stýrdi Orminum langa…»^[67]

Из всех народов лишь фарерцы владели искусством рассказывать истории всем телом и сразу толпой. И, как и у всех хороших авторов, их текст всегда обгонял их на два шага, а потом на шаг отставал. Так разворачивался сюжет: два слова для движения вперед и одно для размышления. Это был настоящий танец-рассказ. А где же был наш пастор-фольклорист? Разве ему не стоило увидеть такое для повышения эрудиции?

Преподобный Ауртни сидел в гостиной у себя в Возвышенном и, совершенно трезвый, чокался с представителем власти Гвюдвардом и его капитаном, Йоуном Больманом, всклокоченным прищуренным силачом, который с детства ни разу не улыбнулся. Норвежцы, приятели Геста, не ошиблись: сислюманн Эйафьорда, г-н Гвюдвард Гвюдвардссон, впервые удостоил визитом Сегюльфьорд (а раньше он посылал всех нарушителей границы территориальных вод к себе в Фагюрэйри) и был, честно признаться, потрясен тем, что увидел.

Ранее этим же днем преподобный Ауртни представил ему шведа Хедина, датчанина Бууса и норвежцев – братьев Эвигеров. Таких великосветских господ сислюманн не встречал с самого визита короля в 1907 году. Они рассуждали о том, какие построят фабрики, «конвейеры», «пресс для отжима рыбьего жира», – и да, «электростанции»! И еще много чего, чего он не понял. А Буус даже показал ему свой автомобиль и телефонный аппарат… Этот день в Сегюльфьорде мог сравниться с поездкой в Копенгаген – а может, даже и в само будущее.

Очень неловко!

И вот он сидит в гостиной, обставленной так хорошо, красиво и культурно, что он даже засомневался, найдутся ли подобные ей в Фагюрэйри, кроме разве что дома национального поэта на Толстохолмье. Прислуживали там две девушки – они вынесли венскую сдобу с коньяком! Это совсем не походило на обиталище пропойц, как сислюманн представлял себе это место до прибытия. А стоило ему обратить взор к окну, как ему представал поселок на пятьдесят домов с одиннадцатью короткими причальчиками, шестью большими причалами при складских постройках, десятками тысяч бочек, просторной школой для детей и тремя виллами крупных иностранных магнатов. Не считая «Северного полюса», этого единственного роскошного отеля Северной Исландии! А хуже всего вот что: в Затоне стояло ни больше ни меньше как двести шестнадцать судов (их сосчитал Больман, черт бы его побрал), из них сто пятьдесят иностранных, а из последних пятьдесят – новомодные пароходы, три вместительных грузовых судна и, наконец, один толстобрюхий барк («Спиртовник»). И повсюду были штабели бочек древесно-желтого цвета. Сосчитать их не было никакой возможности, но пастор-градоначальник утверждал, что за лето заполнилось восемьдесят тысяч бочек, а сейчас в городке около тридцати тысяч их стоит пустыми.