Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 78 – Халлгримур Хельгасон

— Как? Мои деньги? – переспросил Эйрик, пылая праведным гневом. Даже если б эти двое вместе, сверкая беспортошностью, набросились на его мать – и то ему не было бы больнее. Он повернулся к Бальдвину, приблизился к нему, кособокий и сияющий, усы в неистовом полете, вытянул свои сильные руки и так мощно толкнул бухгалтера, что тот снова упал на спину и приземлился на принадлежавшую спекулянту кучу сетей. Эйрик в буквальном смысле слова разразился грозой: его глаза метали молнии, он грохотал над юношей, обрушивая на него за шквалом шквал:

— Я понимаю, что вы в вашем Товариществе «Крона» таких сумм отродясь не видели, но зарубите себе на носу: чужих денег трогать нельзя! Свои гроши у вас есть – вот их и пересчитывайте! Марш отсюда, а то Тони позову! Му-хм!

Он схватил толстяка за воротник и поднял его из кучи сетей: было ясно видно, что он силен как бык. Затем он ослабил хватку и показал Бальдвину кулак – давая понять, что через миг тот почувствует всю его силу на своем лице. Но этим мигом бухгалтер воспользовался, чтоб улепетнуть; оба, и Ханс, и Бальдвин, стали уносить ноги со склада. Эйрик повернулся к Гесту, уже принявшемуся подбирать скильдинги.

— Давайте лучше я вам в этом помогу. Проклятый датчанин со мной разговаривать не желает. А дочка-то у него чертовски хороша! Вот бы сейчас ей вставить! Какое тело!

Гест бросил быстрый взгляд на своего благодетеля, улыбавшегося лучезарно и криво, так что его усы образовали косую линию через все лицо: график, показывающий подъем. В уголке рта блеснул гнилой зуб – и его обладатель в этот же миг скосил глаза на Геста:

— У нее же, парень, такое бодище!^[42]

В туманное воскресенье-моросенье после церковной службы они понесли ушат на хутор – новые приятели Гест и Эйрик. Лауси прозябал на своем книголоже, бесцельно листая «пряди» и летописи, бормоча разные даты и имена. Они втащили свой клад в бадстову и поставили перед его кроватью – с большим трудом, ведь весил он целых шестьдесят килограммов, а нести его было неудобно. Эйрик по такому случаю прикурил сигару и долго не гасил спичку, чтоб золото при ее свете лучше блестело. А Гест, к тому же, принес и свечку, чтоб огонек теплился еще дольше. Землянки были рассчитаны не на летнюю светлоту, а на зимовку.

Маленький одноглазик, которому сейчас исполнилось четыре года, прибежал вне себя от радости и во весь голос выкрикивал: «Дедуфке денефьки! Дедуфке денефьки!» Малыш… Блеск золота отражался в его глазу – том самом, единственном, он был подзорной трубой его души, и поэтому все, на что он смотрел, как по чистейшему волшебству, увеличивалось – и эта куча крон, конечно, не была исключением.

— Семмина! Семмина! Смайи! – позвал он няньку, и она прибежала: взъерошенная, скиром заляпанная, заглянула через голову своего мальчугана – и ее глаза превратились в огромные круглые кроны, а сама она принялась облизываться. Эйрик бросил на нее изумленный взгляд, который скользнул вниз по ее туловищу, – а Гест подумал про себя: пусть он следит, чтоб эта кухарища не слопала деньги за их землю. Заглотить перед сном какой-нибудь пятиэйрировик – это с нее станется. Эйрик же советовал держать ушат с деньгами у изголовья рифмоплета несколько дней.

— Вот увидишь, на третий день он сломается. Люди обычно не выдерживают больше трех дней в могильной яме, если у них под самым носом рай. Этого даже Кидди Крестовский не смог.