Книга Одиночка. Том 3, страница 55 – Дмитрий Лим

Громов закрыл глаза, мысленно уже просчитывая первые шаги Хугардена и представляя себе лицо племянника, когда тот поймёт, что игра в прятки окончена. А сам Савелий, наконец, получит стопроцентный доступ ко всем активам своего покойного брата!

Мария Романова. Охотница С-ранга

Комната тонула в полумраке. Сумрачный свет раннего утра пробивался сквозь тяжёлые шёлковые шторы, окрашивая пространство в холодные пепельные тона. Это была не комната, а скорее склеп, в котором отлёживалась девушка.

Дорогая, но безличная мебель из тёмного дерева, безупречно гладкий паркет, на котором лежал единственный островок уюта: толстый ковёр с восточным узором. Ни безделушек, ни фотографий — только строгие линии и давящая тишина, нарушаемая тихим, почти неслышным гулом системы климат-контроля и писком медицинского восстановительного блока, к которому была подключена сама Романова.

Воздух был стерилен, пахло полировкой и лекарствами.

В этом «ледяном великолепии» Мария металась на огромной кровати, её пальцы впивались в простыни. Веки подрагивали, но глаза она не открывала.

Где-то там, в глубинах сознания, всё ещё плясали кошмарные картинки, выжженные синтетическим ядом. И вот он, кульминационный кадр этого ужаса: резкий скрежет, и дверь фургона с силой распахивается. На фоне слепящего, неестественного света вырисовывается фигура.

— Ну что, готова пошалить? — доносится до неё голос Борзого.

Но когда она сосредотачивается на фигуре, понимает: это не её похититель, это… полуголый Войнов. Каждая мышца на его торсе напряжена! У него… просто неестественно идеальный мышечный рельеф!

Глаза горят пустым животным огнём. И эта нелепая, похабная деталь: носок на паху, который лишь подчёркивал странность происходящего.

Кошмарный сон, будто жидкая резина, тянулся и не желал отпускать. Фигура в дверях фургона замерла в вызывающей позе культуриста, демонстрируя мускулатуру, которую не увидишь ни в одном спортзале. Этот абсурдный носок на причинном месте довершил картину сюрреалистического безумия.

Мария, даже во сне ощущая… хм, не ужас, а интерес, собрала остатки воли и хрипло, из самой глубины своего исковерканного сознания, выдавила:

— А как же свадьба⁈

Резкий, сухой вдох. И она сама проснулась. Вернее, её вырвало на поверхность — из липких глубин синтетического кошмара в стерильную реальность резиденции. Воздух, пахнущий полировкой и лекарствами, обжёг лёгкие. Веки дрогнули и наконец разлепились. Вместо слепящего света фургона её встретил тот самый сумрачный, пепельный полумрак дорогого склепа. И фигура у кровати. Но теперь — одетая, солидная, знакомая до слёз.

Отец. Романов стоял неподвижно, вписываясь в строгий интерьер, как ещё один элемент этой безупречной и бездушной обстановки. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было бледным и предельно сосредоточенным. В глазах — не паника, а холодная, выверенная до градуса тревога, которая страшнее любой истерики. Он наблюдал, как дочь приходит в себя, как её взгляд, мутный и неосмысленный, медленно обретает фокус.

— Маша, — его голос был тихим, но натянутым, как струна. — Мне нужно подтверждение, что похитителем был Артемий Климов. Ты можешь это подтвердить⁈

Она попыталась проглотить ком в горле. Язык заплетался, мысли путались, сквозь туман пробивались лишь обрывки.