Книга Диверсант. Том 2, страница 104 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Итак, — начал Тарасов, когда все собрались. — Ситуация такая: немцы разбирают завал в соседнем помещении. Утром приедет интендант — принимать склад. Если они пробьются, нас найдут. Вопрос: куда и как уходить? Есть предложения?

— Верхний выход держат немцы, — я кивнул наверх. — Там, на площади, до сих пор валяются трупы, и наверняка стоит охранение. За тем завалом, — я кивнул в сторону стены, откуда доносился стук, — тоже немцы. Туда нам дороги нет.

— Значит, остаётся тот лаз, через который мы пришли, — подал голос Зыков. — Если немцы не выставили там пост.

— Если, — повторил я. — В том то и дело, что это слишком большое «если».

Блин, а ведь действительно, что нам делать? Куда дальше?

Зыков во время нашего с Тарасовым диалога постоянно переводил взгляд то на меня, то на него, но молчал. До поры до времени. Когда наступила пауза, он сказал то, о чём я и сам думал:

— Командир, — он обратился ко мне. — Я считаю, нужно уходить прямо сейчас. Уходят те, кто может уйти. А тех, кто слишком тяжело ранен и болен, придётся оставить. Они обуза, как бы грубо это ни звучало. Сейчас на счету каждая минута.

Тарасов скривился, но перебивать не стал.

Тишина, наступившая после сказанного, стала какой-то давящей. Иначе я бы её не назвал, потому что я слышал, как скрипят зубы Тарасова, и заранее знал его реакцию.

— Оставить? — у него задёргалась верхняя губа. — Я не брошу своих! Никого! Мы либо уходим вместе, либо не уходим вообще!

— Тогда вы не уйдёте вообще, — отрезал Зыков. — Тарасов, ты сам видишь, что тут творится. У тебя половина людей не может стоять на ногах. Ты будешь тащить их на себе? И кто будет тащить тебя, когда ты свалишься? Командир, — он повернулся ко мне, — скажи ему. Ты же понимаешь. Или мы можем сделать иначе — уйти своей группой.

Я понимал. И Зыков это знал.

«Уйти своей группой». Четыре человека, машина сдохла, но налегке, коллектором, без чужих лежачих на руках — мы бы выскользнули за ночь. А я бы, глядишь, ещё и дотянул до своих порошков, пока лихорадка меня не доела: два дня, максимум три — вот и весь мой запас. Взвалить на себя ещё и роту Тарасова означало растянуть отход, замедлить всё, а значит — пустить в расход собственное окно. Собственную жизнь.

Взвесил. И понял, что не смогу. Уйти, оставив за спиной подвал с умирающими, которых ещё можно было вытащить, — это уже не про выживание. Это про то, кем я после этого стану.

— Так, давайте подумаем, — сказал я, видя, что вот-вот, и Тарасов «перекипит». — Мы не можем тащить на себе всех. Но и бросать их тоже не будем. Предлагаю вытаскивать по очереди, согласно тяжести ранения. По-другому никак.

Тарасов посмотрел на меня, потом на Зыкова.

— У меня есть предложение, — я загнул первый палец. — Сначала уходят ходячие. Те, кто может передвигаться сам или с поддержкой. Они идут первыми, проверяют путь, обеспечивают прикрытие. Вторыми — раненые, которых могут нести двое. На импровизированных носилках, на плащ-палатках, на руках… да как угодно! Третьими — неподвижные. Их выносим только при наличии свободных носилок. И четвёртое… — я сделал паузу. — Тех, кого перенести нечем, оставляем. Тут, — Тарасов оскалился. — Выбора другого нет и не будет. Оставим с добровольцами, с теми, кто сам не захочет их бросить. Дадим им оружие, гранаты. Увы и ах, другого выбора у нас нет.