Книга Диверсант. Том 2, страница 25 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Зыков зыркнул на меня исподлобья, сплюнул и пошёл к трупам. Спорить не стал — сделал, потому что я так велел. Вот только зарубок этих на нашем с ним счёте набиралось уже слишком много, чтобы я и дальше делал вид, будто их не считаю.

Старик-возница всё это время стоял на коленях в грязи и мелко крестился, глотая слова. Когда Зыков вздёрнул его за шиворот, старик вцепился в мой рукав.

— Паночку… я ж ничога не бачыў, — зашептал он. — Ничога. Отпусти, Христом-богом…

Вот только видел он всё. Отпустишь — расскажет первому патрулю. А не расскажет сам, так немцы вытрясут: за пропавший обоз с местных спросят первыми. Убить старика я не мог — рука не поднималась на своего, безоружного. И отпустить не мог тоже.

— Пойдёшь с нами, дед, — сказал я. — Живой. Дальше поглядим.

— Сидоров, — позвал я. — Проверь линию. Работает ли или нет.

Сидоров уже возился с телефоном. Он покрутил рукоятку, прислушался.

— Слышу, — сказал он. — Линия живая! Только это… я ни черта не понимаю на немецком… какой-то шнель… или шнеля… — Гена вдруг застыл, вслушиваясь. — О, Вебер… они сказали, Вебер!

И меня прошибло холодом но не от лихорадки. Линия у нас была. А толку? Свободно, как немец, говорил только Лёва. Вот только он остался лежать под приметным деревом.

Мой ломаный немецкий тянул на «стой», «руки», «имя» — короткие команды да простые вопросы. Но беглую речь в трубке, глухую, в помехах, я не тянул: выхватывал отдельные слова и не мог полноценно вести беседу.

А там, на том конце, уже спрашивали про Вебера. С той самой тревожной ноткой в голосе, которую даже я, без языка, ни с чем бы не спутал: связной не вышел на связь, обер-фельдфебель молчит, и центр уже почуял неладное.

Значит, времени у нас было не два-три часа. Меньше. Линия из козыря на глазах превращалась в петлю.

Я перевёл взгляд на пленного связиста в очках.

Заговорить за меня в эфире теперь мог один Шрайбер. Единственный, кому это по зубам, — и единственный, кто одним лишним словом с наслаждением утопит нас всех.

Он поймал мой взгляд и всё понял. Его очки съехали на кончик носа, но он не стал их поправлять. Просто смотрел на меня и ждал, и не разобрать было, чего в этом взгляде больше — животного страха или холодного расчёта…

Немецкий голос в трубке уже не спрашивал, а требовал.

— Тише, — я прижал палец к губам, хотя Сидоров и так замер, вжав трубку в ухо. — Не отсоединяйся. Слушай.

Гена кивнул и посильнее сжал чёрную коробку полевого телефона. Немецкий аппарат образца 1933 года — если мне не изменяла память. Тяжеленный, литой из бакелита аппарат, который в народе прозвали «результатом союза инженера и садиста». Но сейчас он был для нас ценнее золота.

Сидоров чуть скривился, вслушиваясь в треск и быстро бормочущий немецкий голос.

— Ничего не понимаю…

— Давай сюда, — я протянул руку. — Быстрее!

Немцы на «том конце» нервничали. Повторяли: «Вебер, ответьте». Даже, кто-то рычал и ругался матом.

Я перевёл взгляд на ефрейтора Шрайбера. Тот трясся так, что дужка очков подрагивала на переносице, а кадык ходил вверх-вниз, будто он давился каждым вдохом. Рыжий связист рядом с ним и вовсе закрыл глаза, словно надеялся проснуться в казарме.

— Каждый час — это я уже понял, — я чуть сильнее вдавил ствол пистолета ему в лоб. — А допуск? Сколько у вас есть, пока центр не поднимет тревогу? Говори честно, или я тебя выпотрошу!