Книга Система Распутина. Том 1, страница 101 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Дима! Заходи. Ну, рассказывай, что ты там мне насчёт «отдельной строки» придумал.

— Михаил Васильевич, я не рассказывать приехал. Я приехал со сметой. — Я положил перед ним лист. — Как положено. По-взрослому.

Он взял лист двумя пальцами, как берут подозрительную купюру, и начал читать. Читал долго. Потом вскинул на меня глаза:

— Восемьдесят тысяч. За ведение, — он постучал перстнем по строчке. — Семьдесят. За выездной бар, — палец пополз ниже, брови сошлись к переносице. — Сто пятьдесят⁈ Дима, ты охренел⁈ За сто пятьдесят я тебе сам на свадьбе спою!

«Так. Внимание. Классический торг: он возмущается суммой, значит, цену уже принял и торгуется ради процесса. Я на рекламодателях этот торг выучил наизусть, Михаил Васильевич. И чую, когда клиент созрел».

— Споёте? — я достал ручку и ниже итога вписал отдельную строку. — Отлично. Вот, отдельной опцией: «Михаил Васильевич поёт». Двадцать тысяч сверху. Внук будет вспоминать всю жизнь, гости разойдутся с историей, а вы сэкономите, если передумаете.

У двери кто-то из охраны издал странный звук — похоже, человек задохнулся собственным смехом и пытался превратить его в кашель. Второй уткнулся в телефон с видом сапёра над миной.

Михалыч буравил меня. Секунду. Две. Потом крякнул — глубоко, откуда-то из печёнок:

— Ты, Распутин, бандит хуже меня. — Он схватил ручку и с размаху подписал смету. — Сто пятьдесят. И чтоб свадьба была — чтоб город трещал.

— Будет трещать, Михаил Васильевич. Слово бармена. — Я придвинул стул и сел напротив, приглашения дожидаться не стал. — И раз уж мы по-взрослому, вторую строку я привёз без цены. Про майора ОБЭП, с которым я во вторник стоял у служебного входа «Паруса». Пусть лучше вы услышите это от меня, чем от того, кто видел только сигарету.

Михалыч перекинул ручку поперёк сметы и навис над столом. Так же он начинал неприятные разговоры на Лесной, и у меня там поджалось всё ниже спины.

— Мне тут уже донесли, — он заговорил тише и накрыл свою подпись тяжёлой лапой. — Бармен мой, значит, курил с ментом из ОБЭП. Фамилия твоя в протоколе лежит. Ну, раз сам пришёл — объясняйся.

«Донесли, значит, раньше меня. У Михалыча свои уши везде — что в ОБЭП, что в моём баре. Хорошо, что я заговорил первым: теперь он сверяет мою версию с чужой, а ловить меня на вранье ему уже не с руки».

— Объясняюсь. — Я выдержал его взгляд. — Майор Ковалёв. Пришёл с проверкой на подброшенную партию «Праздника» — мы её нашли до него и опечатали. Потом вывел меня поговорить. Без протокола. Дело на Эдика у него трижды закрывали сверху, Михаил Васильевич. Материал после «Версаля» вечером завели, а к утру он пропал вместе с объяснениями свидетелей. Майор хочет Эдика. И я хочу Эдика.

Михалыч молчал. Подписанная смета лежала между нами, и я удержался от соблазна придвинуть её к себе.

— И чего ты хочешь от меня? — он чуть сощурился, будто прицеливался.

— Разрешения. Если Эдик сунется на вашу свадьбу — я сдам его по закону. При всех, громко, так, чтобы не замяли звонком. Ваших людей это не заденет: никаких разборок, только полиция и камеры. Всё чисто.

— Эдик — не твоя забота, — произнёс он свою коронную формулу. Я выжидал. Он изучал меня. Я прикинул, что он сейчас взвешивает: свадьбу внука, «Праздник», суррогат, что чуть не убил дочь Армена, и бармена, который сидит напротив и пока ему не соврал. — Сюда он не сунется. Я сказал — «Праздника» не будет. А сунется… — Михалыч махнул рукой. — Делай. По закону, при всех. Но, Дима, — он поднял палец, — если облажаешься — мне за тебя перед городом краснеть. И майора этого гостем не звать. Слышь? Свадьба — не операция.