Книга Система Распутина. Том 1, страница 96 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

«Шестой уровень. А я-то уже записал себя в двоечники. Могла бы, родная, сразу сказать, что „не вы“ — это не про задание».

Нина молча кивнула Соколовой — в этом кивке было больше, чем в речи на двадцать минут. Хипстер уходил, ни на кого не глядя. Второй понятой держался на шаг позади и делал вид, что они вообще не вместе. А из дверей кухни, где всю проверку стоял весь наш цех, донёсся голос Гоги — громко, с чувством, на весь зал:

— Жучила вот! Говорил я!

Я не стал уточнять, к кому это относилось. К Стёпке — точно. К хипстеру — возможно. Ко всему агентству «Праздник» — наверняка.

Ковалёв застегнул портфель. Поднял на меня глаза — и в них уже не было пыли на ботинке. Было что-то новое. Осторожное.

— Распутин, — сказал он. — Выйдите со мной на пять минут. Без хозяйки. И без протокола.

«О. А вот это уже интересно. Пять минут наедине, без протокола. Значит, сказать хочет больше, чем записать. Если только…»

У служебного входа было холодно и пахло осенью. Ковалёв достал сигарету, закурил — чутьё подсказывало мне, что курит он редко и только в двух случаях: когда всё очень плохо и когда всё неожиданно хорошо. Сегодня, судя по всему, был второй случай. Хотя с честными людьми никогда не знаешь наверняка.

Молчал он секунд тридцать. Я тоже молчал. Первое правило интервью: кто заговорил первым — тот и отвечает.

— Дело о суррогате «Праздника» у меня открыто давно, — наконец сказал он, глядя не на меня, а на пустую парковку. — Полгода. Три раза я выходил с ним наверх. И три раза оно возвращалось ко мне с резолюцией «закрыть за отсутствием». Бумага на бумагу, подпись на подпись.

«Вот и подтверждение слов Армена: человек в погонах за спиной Эдика — это не легенда. Это оргструктура».

— На Эдика, кстати, после «Версаля» материал заводили, — Ковалёв выпустил дым. — Вечером завели, к утру материал потерялся. Вместе с объяснениями свидетелей.

— Потерялся, — повторил я. — Ага. Как носок в стиральной машине.

Ковалёв усмехнулся — одним углом рта, экономно, как тратил всё остальное.

— Его прикрывают, Распутин. И не «кто-то». Конкретные люди с конкретными телефонами. Каждый раз, когда я копаю, звонит телефон, и копать становится некому.

— А что тогда поможет? — спросил я прямо.

Он затушил сигарету о подошву — аккуратно, майор всё делал аккуратно, — и повернулся ко мне:

— Шум. Громкий такой шум, который не замнёшь звонком. Разоблачение при свидетелях, которое увидит весь город. Пока это бумаги и переписка — дело закроют, как три прежних. Сегодняшний протокол ляжет в отдел и ляжет рядом с ними. Я дальше его вести отказываюсь — не потому что не хочу, а потому что не могу. Понимаете разницу?

— Понимаю. Хотеть вы хотите. Мочь — не можете.

— Именно.

«Шум. Разоблачение при свидетелях, которое увидит весь город. Ска… да он мне описал прямой эфир. Майор ОБЭП только что заказал мне прямой эфир».

А потом он сказал то, ради чего, похоже, и выводил меня без протокола:

— Теперь цена. Ваша фамилия сегодня в протоколе, Распутин. Как источник улик, как свидетель, как лицо, давшее показания. Этот протокол уйдёт наверх, и наверху её прочитают. Все. И люди Эдика, и те, кто его прикрывает. Вы понимаете, что это значит?

Понимал ли я. Двадцать лет я делал так, что моё лицо знала вся страна — и ни разу за это время меня не хотели убить. А тут — третья неделя в новой жизни, и очередь выстраивается, как за билетами на «Кино».