Книга Загадка Версальского дворца, страница 97 – Адриен Гётц

В точке схождения линий перспективы должна явиться истина. И она являет себя в это мгновение: в дворцовые ворота, понурившись, входит Бонларон. Пенелопа чувствует себя вполне уверенно и, решив мягко подвести его к признанию, спускается к нему.

— Они выслушали меня. Я говорил три часа, Пенелопа, и совершенно вымотан. Против меня не выдвинуто никаких обвинений. Они не собирались меня задерживать, но я испугался… Мне не в чем себя упрекнуть. А вот у Медара ситуация значительно хуже. Пойдемте, Пенелопа, если мы еще тут задержимся, весь дворец ринется к нам за новостями.

— Говорите, где мы сможем укрыться. Я готова вам помочь.

Бонларон сворачивает направо к нижней галерее, окна которой выходят на парк и залитое дождем небо. Покои дочерей Людовика XV пусты, экскурсии там проводятся только по выходным. В одном из залов Бонларон ничтоже сумняшеся перешагивает через бархатный шнур, преграждающий проход посетителям, и тяжело опускается в кресло-бержер, кивком указывая Пенелопе на стульчик напротив.

— Ах, какая люстра! Это дар герцогини Виндзорской^[297]. Здесь прошла вся моя жизнь, Пенелопа, не хочется заканчивать ее в тюрьме.

— Вы думаете, Медар способен на убийство?

— Конечно же нет! Медар, как и я, член янсенистской семьи. Многие годы мы работали во славу Версаля, мы любим историю, старую мебель, генеалогию и старинные ткани. Наш янсенизм – дань традиции, не более.

— А ритуалы конвульсионерок?

— Да вы еще хуже, чем полиция! То, что им наговорила малышка Эстер, чистый бред. У нее не все в порядке с головой, и завтрашняя психиатрическая экспертиза без труда это установит. Она безумна, раз обвиняет отца. А он не станет защищаться. Ради нее он готов на все. Я совершенно сбит с толку.

— Я вам помогу. Вам нужно поговорить с Вокансоном, сказать ему…

— Ему все известно. Он купил большую библиотеку, собранную одним из наших. Эта история увлекает его. Он знает, что дело не стоит выеденного яйца.

— Вокансон – янсенист?

— Нет, Пенелопа, он не один из потомков. Сочувствующий. Ему хватило ума понять, что янсенизм – это часть истории Версаля.

— Так кто же убивает? Кто убил Гранже?

— Откуда мне знать? Мы тут ни при чем. Наша небольшая община никому не желает зла. Мы разыгрываем некоторые ритуалы, облачившись в ночные рубашки, – ну, ничего серьезного. Единственный, кто способен убить, – это китаец.

— Месье Лу?

— Он выдает себя за последователя Пор-Рояля, я не хотел с вами об этом говорить, когда вы мне звонили перед началом оперы. Его рассказы довольно туманны. Он очень богат, весьма влиятелен, и, как сказал мне Вокансон, на его счету уже есть убийство. В министерстве на него заведено целое досье. Пойдемте ко мне в кабинет. Здесь холодно.

На лестнице Бонларон продолжает речь pro domo^[298]. Квартал Валь-де-Грас, где он провел юность, – это небольшая янсенистская община. Это семьи, живущие неподалеку от нынешней станции скоростного метро «Пор-Рояль» и метро «Сансье». Сами они зачастую не сознают, что являются янсенистами. Традиция угасла, но множество имен осталось, и они до сих пор украшают почтовые ящики в старых домах. Это люди, носящие фамилии Серво, Дюге, Гурлен, Мольтро, Руссель, Бурсье, Ле Куте, Ле Пэж, Карре, Пише, Фургон или Шарпантье… Бонларон все глубже погружается в свою историю и приводит десятки имен, звучащих строго и смиренно, однако ничего не говорящих Пенелопе. Бонларон любит разные перечни, описи. Арно, Николь, Сен-Март, Лемэтр де Саси, Дювержье де Оран… Потомкам самых славных семей стоило бы получше знать свое прошлое. Но, сталкиваясь в булочных, на рынке на площади Монж с последними представителями семей Кенель, Бризасье, Малларме де Шервий, Ленен или Матан, они не знают, что были когда-то единым братством. В этой общине нет случайных людей. Однако это не секта и не тайное общество, просто они забыли, кем были когда-то. Пенелопа слушает, веря с трудом, а Бонларон без устали перечисляет жителей одной улицы за другой. Впрочем, в нынешней Женеве тоже встречаются друг с другом потомки тех, кто нашел там убежище во времена Кальвина, сделавшего из этого города столицу Реформации, и никто этому не удивляется.