Книга В клетке, страница 13 – Б. Шайтл

— Ты понимаешь, что, если бы эта штука попала в меня, я бы на весь день перевязал тебе яйца?

Я морщусь.

Он уже так делал.

Перетянул их, мать его, настолько туго, что я не мог кончить на протяжении всего представления.

— Садистский ублюдок, — бормочу я, вытирая пот со лба.

* * *

Толпа ревет, когда мужчина передо мной прижимает электропогонялку к моей коже и тело дергается от разряда.

Но сейчас я почти ничего не чувствую.

Большую часть сегодняшнего представления я провел, выискивая в толпе женщину с голубыми глазами.

Но ее нет.

Почему ее нет?

Ей не понравилось вчерашнее представление?

Может, прошлой ночью она увидела, насколько я сломан, и решила больше не возвращаться?

Вопросы вихрем крутятся в голове, пока я пытаюсь получать удовольствие от представления.

Я изо всех сил стараюсь возбудиться ради людей, которые платят за то, чтобы это увидеть.

Пытаюсь показать им, что наслаждаюсь каждой гребаной секундой происходящего.

Но сегодня все — ложь.

Единственное, что меня волнует, — голубые глаза, которых здесь нет, чтобы смотреть, как я разбираюсь на части.

Сегодня я не пришла.

Не потому, что не хотела его видеть.

А потому, что хотела слишком сильно.

Мне нужно сбавить темп, пока он не превратился в навязчивую идею.

У меня есть дурная привычка зацикливаться на том, что мне не предназначено. И отпускать такие вещи я никогда не умела.

Но он так прекрасно сломан, что я ничего не могу с собой поделать.

Его страдание отзывается во мне так, как никогда не отзывалось ничто другое.

То, как его тело движется под чужими взглядами, — музыка для моей души.

Он зовет меня даже сейчас.

Безмолвно кричит, чтобы я смотрела на него.

Чтобы пришла поиграть.

Я нужна ему.

Я чувствую.

А что, если он поймет, что ему не нужно вставать передо мной на колени от боли, чтобы я его приняла?

Я вижу не только его темные глаза, рога и татуировки.

Почти всю жизнь его называли монстром.

Я читала его историю.

Ту маленькую табличку у его клетки, которая рассказывает всему миру о пережитых им в детстве травмах.

Все выставлено напоказ, чтобы люди могли сначала прочитать о его боли, а потом решить, как именно использовать ее против него.

О том, как отец запирал его в шкафу и заставлял стоять на коленях на рисе.

О тех ужасных, чудовищных словах, которыми родители называли его, заставляя верить, что он ничего не стоит.

Я не хочу его исправлять.

А хочу увидеть, кем он станет, когда никто ничего у него не отнимает.

Когда выбирает он сам.

* * *

Я специально пропустила дневное шоу. Мне хотелось увидеть его ночью. В то время, когда ему дозволено быть собой настоящим. А не каким-то зверем в клетке.

Сегодня толпа схлынула. Когда я прихожу, вокруг не видно никого, кроме других циркачей. Я думала, что ночные представления идут каждый день, но главный шатер сегодня погружен во мрак.

Мой дьявол сидит в своей клетке. Одна нога закинута на другую, рука лениво лежит на колене, а голова откинута назад на прутья. Он сидит ко мне спиной. Я ступаю тихо, позволяя шуму карнавала заглушать мои шаги, пока подхожу все ближе. Мне хочется запустить пальцы в его волосы. Хочется прижать его к прутьям и заставить увидеть, чего он на самом деле стоит.

Теперь я стою прямо за ним, в считанных дюймах от прядей, торчащих сквозь прутья. Инстинктивно тянусь к ним, позволяя кончикам пальцев скользить по волосам. У него прекрасные волосы. Он сам прекрасен.