Книга Человек, который не хотел любить, страница 160 – Федерико Моччиа

— Я бы хотел, чтобы ты сыграла.

Снаружи море волновалось особенно сильно. Его волны бились о стены дома, но их совсем не было слышно. София молчала. В темноте ночи были видны только те брызги, которые оставались на окне. Она глубоко вздохнула и повернулась к Танкреди. Он был спокоен.

— Только если ты этого хочешь.

Тогда она улыбнулась ему:

— Конечно. Я сыграю.

София спустила бретельки и уронила платье на пол, затем разделась догола и сделала несколько шагов к пианино. Она села на табуретку, подняла крышку и сняла ткань. Затем на мгновение она замерла. Было тихо. Море всё ещё вовсю раскидывало свои брызги. Волны бились о большое окно, разбиваясь о тишину этой комнаты. Они ждали. Будто тоже хотели войти, послушать музыку, которая собиралась вот-вот начаться. Но это было невозможно. Затем они соскальзывали обратно в море, и за влажным стеклом появлялась луна.

София села за фортепиано. С самого детства все завидовали её необычайной способности, не колеблясь, записать всё произведение, которое она только начала разучивать, и в басовом и в скрипичном ключах. И всё же она вся дрожала. Перед её глазами сразу же возникли страницы «По прочтении Данте» Ференца Листа, одного из самых сложных произведений, написанных для фортепиано, всех времён. Она вступила, спускаясь вниз по шести октавам, величественно, решительно. Она наполнила всю комнату неудержимым, страстным потоком нот: хроматические гаммы, сплошные шестнадцатые, аккорды и их обращения, мощные сочетания звуков, сопровождаемые стаккато в левой руке, лились с невероятной скоростью.

Кожа её прекрасного тела засияла от судорожных усилий, которые она прилагала. Её лицо, плечи, грудь были влажными от пота, но руки же оставались совершенными, сухими, безудержными. Она глядела перед собой, приковав взгляд к нотам, которых там не было, которые видела только она. Такт за тактом она играла так, что могла обескуражить любого пианиста, независимо от того, насколько он хорош и талантлив. Казалось, что внезапно сам Лист, великий виртуоз, сидел рядом с ней, поражённый её даром, наблюдая, как она исполняет произведение его авторства, которое он и сам не мог до конца понять.

Звуки Steinway разносился по всей комнате, и Танкреди совершенно ни о чём не мог думать – он, всегда владевший собой даже в самых сложных и рискованных ситуациях. Эта музыка раздирала его душу, а человек, сидевший за инструментом, преобразился – он больше не имел над ней власти, она больше не была той мягкой Софией, с которой он проводил ночи, занимаясь любовью, ведя жаркие разговоры и смеясь. Впервые в жизни он ощутил не любовь между двумя людьми, а любовь абсолютную.

Когда София сняла последний аккорд, Танкреди понял, что контроль, который, как он думал, он имел над её жизнью и жизнями других людей, был всего лишь иллюзией. Но это принесло ему странное облегчение. Он смотрел на неё теперь совершенно по-иному, как будто более спокойно, он видел её наконец во всей ясности. Это была Она, с большой буквы «О», Она, и всё. Он встал, подошел к пианино и просто погладил её по щеке. Скоро они снова будут вдвоём, но, возможно, они больше никогда не будут прежними.

— Никогда в жизни я не чувствовал ничего подобного.

София обняла его. Она, полностью обнаженная, обхватила руками его спину на уровне пояса. И всё же это казалось таким естественным, лишённым какого-либо нечистого умысла, несмотря на то что луна освещала её грудь и её набухшие соски. Оба они, София и Танкреди, были возбуждены. Они долго молчали, пока он не сказал ей: