Книга Тьма в его глазах, страница 66 – Ульяна Соболева

И она всё же отходит от меня на несколько шагов и, прищурившись, начинает разглядывать, будто ищет во мне перемены. А мне бы сказать ей, что эти перемены не снаружи, что они сжирают изнутри, и совсем скоро она сама поймёт, насколько острые клыки эти твари отрастили себе за прошедшие месяцы и как сильно и безжалостно могут теперь вгрызаться даже в самых родных и близких, разрывая на ошмётки любые их надежды.

Протягивает ко мне руку и сжимает мои ладони, а меня от этого простого жеста в пот бросило.

— Я соскучилась, пап. Очень соскучилась по тебе.

А я на пальцы её смотрю, длинные, тонкие, кожа такая белая, контрастом с моей смуглой. Сам не понимаю, как стискиваю их, думая о том, какая всё же у меня взрослая дочь. Девушка. Да, девушка. И во взгляде её что-то такое кроется, от чего ещё больнее сделать следующий вздох. Кажется, только попробуй, Зверь, и легкие кровоточить начнут. Не могу объяснить, что это…но это больно. Потому что вдруг захотелось, чтобы и дальше так продолжала смотреть. Потому что захотелось самому, чтобы действительно моей дочкой стала. А не просто восторженным подростком с океаном любви в больших глазах.

— Папа?

Так же, как и её брат, ждет моей реакции, а я пытаюсь ком в горле застрявший проглотить, чтобы суметь из себя хотя бы пару слов выдавить.

— Я…я многого не помню, малышка, – собственный голос чужим кажется, каким-то неправильным, сломанным, если такое вообще возможно, – но мне кажется, нельзя не любить и не скучать по такой дочери, как ты.

Она улыбается, и я чувствую, как мои губы растягиваются в такую же улыбку.

Таисия развернулась к матери и поцеловала её, прошептав что-то настолько тихо, что я не услышал, как ни напрягал слух. Всё это продолжая удерживать мои руки.

Я на некоторое время выпал из реальности. Я перестал слышать и воспринимать происходящее другими органами чувств, кроме зрения. Смотрел на них и ощущал, как в груди дыра расползается, будто настой вербы кто-то плеснул прямо в центр груди. И теперь она разъедает тот холод, который в ней столетиями царил, покрыв инеем каждую клетку. Со временем я к нему привык настолько, что сейчас его отсутствие отдавалось самой настоящей болью. Такой, что хотелось согнуться и широко открытым ртом хватать воздух в надежде хотя бы на мгновение утихомирить её. Особенно когда откуда-то сбоку снова налетел на меня младший и бесцеремонно устроился на моих руках, прижавшись к моему уху губами:

— Мама такая красивая, пап, правда?

В его голосе восхищение. То самое, с которым сын может смотреть на свою мать и только на неё. В голове кольнуло воспоминанием, как я любил перебирать волосы своей матери, расчёсывая их простым деревянным гребнем с тремя сломанными зубьями, подаренным одним из её клиентов, которых я молча провожал поздними ночами до крыльца нашего дома, чтобы самому закрыть за ними засов. А потом возвращался в её маленькую комнатку, похожую на келью и, забравшись с ногами в кровать, начинал расчёсывать её волосы. Я ненавидел каждого из этих ублюдков и мечтал стереть навсегда с неё их прикосновения, потому что дико ревновал, потому что она принадлежала мне, и никто не смел обидеть мою мать. И слёзы на её глазах были лучшим мотивом для моей ненависти к ним.

И сейчас я видел в глазах своего сына тот же самый восторг и любовь, которые ощущал когда-то сам при взгляде на Лию.