Книга На дне, страница 53 – Ульяна Соболева

— По каким делам она уехала? — он смотрел на меня, и я чувствовал, как сам холодею от этого взгляда.

— Я потом тебе скажу… если тебе будет все так же интересно.

Да, я намеренно ударил его сейчас. Хотел увидеть реакцию, хотел причинить боль, вызвать больной интерес, заставить нервничать, и мне удалось. Я увидел, как сильно сжались челюсти брата и как заиграли на них желваки.

— Папа… пусть мама вернется. Папа… папа… где мама? Папа? Верни маму домой. Мне плохо без мамы… папа.

Тая не замолкала, она заглядывала ему в глаза и просила, просила, поглаживая густую бороду. А потом вдруг оттолкнула его и сказала то, от чего я вздрогнул.

— Ты страшный… ты похож на них. На убийц. Почему ты на них похож? Папа… ты отдал маму им?

А вот это был не удар, а нокаут. Жестокий своей неожиданностью, мощный, убийственный по своей силе. Мне даже показалось, что я услышал, как Зверь застонал от боли. Макс взял Таю на руки и снова встал в полный рост, глядя ей в глазенки.

— Нет. Я никогда и никому не отдам твою маму. Я верну ее домой, где бы она не была.

— Обещаешь? — малышка гладила его по израненной щеке и преданно заглядывала в глаза.

— Клянусь.

Я почувствовал облегчение и легкую слабость во всем теле. В этом мире мог случиться апокалипсис, смертоносный ураган мог разрушить все до основания, сжечь, разнести до самых мелких атомов. Все, что угодно, кроме этой бешеной и дикой любви. И сейчас, глядя, как Максим, отстранившись от нас с Фаей, что-то тихо шепчет дочери на ушко, я не верил, что даже смерть сможет что-то изменить.

Даша шла за ним, как за своим злым и лютым идолом не только потому, что ослепла и оглохла от своей любви, а потому что она в него верила. Люди верят в Бога, в Дьявола, в высшие силы, а она в него… и нет в этом мире чего-то сильнее веры и страха.

И пока что нет ответов на все вопросы, и Макс скрывает что-то настолько масштабное, что мне самому хочется вытрясти из него душу…

* * *

— Пусть останутся наедине. Я не думаю, что он причинит вред собственному ребенку.

Фаина посмотрела на меня, когда мы прикрыли дверь и оставили Макса наедине с Таей. Я осушил стакан с водой и поставил его на подоконник.

— Он ведет какую-то двойную игру. Какую-то свою идиотскую игру и не говорит мне ничего. Ты штопала его, вы остались наедине, он что-то рассказывал?

Фаина задумчиво посмотрела на стакан, на блики от лучей солнца, проходящие сквозь грани и преломляющиеся так, что казалось, внутри сияет свое собственное солнце.

— Ничего не сказал, Андрей.

— Фая, не скрывай. Посмотри на меня. Тебя что-то гложет, ты что-то знаешь и молчишь. Я, черт раздери, тоже хочу знать. Имею право, после того как вытащил этого гребаного сукина сына с того света.

Я вдруг ощутил, как смертельно устал от этой войны. Не только снаружи, но и внутри. От этого давления, от этого понимания, что, как бы мы ни были близки с Максом, между нами постоянно возникает гребаная бездна, из любой незначительной трещины вырастает, мать его, овраг с огненной лавой на дне, и я, как дебил, пытаюсь со всего маху перескочить… а на том берегу уже и нет никого.

— Он ничего мне не сказал, Андрей. Клянусь. Я знаю ровно столько же, сколько и все мы. Пока я смазывала его раны, бинтовала, он молчал. Ни стона, ни звука. Как машина какая-то или робот. Я даже проверила, что ему давали из обезболивающих, но он отказался даже от анальгина.