Книга Последний рассвет, страница 119 – Анна Тодд

— Мы дружили всего два года, а казалось, что целую жизнь. Наша связь… – я замолкаю, чтобы не расплакаться, – наша связь была крепкой. Туберы в ее мозге сместились, как сейчас у меня. Не хочу вдаваться в детали. В общем, Одра решилась на операцию, чтобы их удалить. К тому времени приступы случались у нее до ста раз в день. Дошло до того, что она просто не могла выйти из дома.

Врачи настаивали, что операция – единственный выход, однако из-за расположения опухолей риск был очень высок. Очень. Тем не менее Одра, ее мама и лечащие врачи пришли к единому мнению: операция не только избавит ее от этой дряни, но и значительно улучшит качество жизни. Мы возлагали на нее большие надежды, верили, что это станет поворотным моментом…

Джулиан внимательно слушает, крепко сжав мою руку. Это его способ показать, что я могу остановиться в любой момент, если захочу. Но я не хочу – мне важно, чтобы он понимал: мой единственный шанс на спасение, по сути, иллюзия. Шансов у меня нет.

— Я дежурила у Одры в палате, ждала, когда она очнется… И она очнулась – полностью потеряв память. Причем не так, как в мелодрамах: ну знаешь, когда герои теряют память и не узнают своих близких. Нет, все было гораздо хуже.

По моим щекам льются жгучие слезы, когда я вспоминаю заплаканные, искаженные болью лица матери и сестры Одры, когда мы поняли, что произошло.

— Ей пришлось заново учиться ходить, говорить… Одра буквально вернулась в младенчество! Она не просто рисовать не могла – она забыла, как держать ложку! Это было страшно. Моя подруга исчезла.

Я ждала, надеясь, что неврологи ошибаются, что однажды моя добрая, солнечная Одра вернется и все обязательно вспомнит… Увы. Она стала пленницей собственного тела. Она жива, но назвать ли это жизнью – решать не мне. Я никогда не выберу этот путь. Наши мамы поддерживали связь еще какое-то время… Невыносимо тяжело.

— Боже мой, Ри… Мне так жаль. Очень, очень жаль. – Джулиан прижимает меня к себе, обнимая так крепко, словно хочет вобрать в себя мою боль.

Моя грудь судорожно сжимается от подступивших рыданий, горе грозит растоптать меня прямо здесь, на этом прекрасном берегу.

— Единственное солнце моей жизни погасло в тот момент навсегда, и больше я его не искала. Я с головой ушла в учебу и танцы, закрывшись от всех. Я послушно выполняла рекомендации врачей, и вот полюбуйся, к чему это привело. Со мной происходит то же самое, что и с ней.

Я не могу согласиться на операцию, Джулиан. Прости, что втянула тебя в свою жизнь, понимая, что у нас нет будущего. Его действительно нет, и мне очень жаль. Я не знала, что так полюблю тебя. И мне больно, что ты влюбился в такую, как я, – всхлипываю я, уткнувшись в его грудь.

Потеря Одры оставила в моем сердце глубокий шрам. Однако в глубине души я всегда понимала: мое стремление забыть ее – лишь отчаянный страх повторить ее судьбу. Какая горькая ирония! Я приехала на Майорку в надежде провести прекрасное лето и узнать о мамином прошлом, а вместо этого встретила свою любовь, и наша судьба печальна.

— Ория, – Джулиан порывисто втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, его лицо пылает от смешанных чувств и слез, – Ория, я люблю тебя, люблю всем сердцем, каждой клеточкой. Люблю твое обаяние и острый ум, твое чувство юмора и развитую эмпатию. Люблю твой дар усмирять бурю в моей голове, когда мне отчаянно нужна тишина. Я люблю тебя всю, каждую… маленькую… частичку, – шепчет Джулиан, перемежая слова нежными, трепетными поцелуями – в подбородок, губы и в изгиб за ухом, где моя кожа особенно чувствительна. – Я бы ничего не изменил, даже зная все то, что знаю сейчас. Разве что не спешил бы тебя усаживать на свой мотоцикл, – шутит Джулиан, и я улыбаюсь. – Если бы мне пришлось пройти через все это снова, я бы любил тебя еще сильнее. В этой жизни, и в следующей, и в следующей после нее – я найду тебя и буду любить тебя снова.