Книга Право сильного, страница 190 – Юлия Арниева

— Принц Уэльский! — Леди Уилкс даже опустила карты. — И Кларенс, если я не ошибаюсь. Катрин, вы собираете принцев, как другие дамы собирают табакерки.

— Боюсь, от табакерок было бы меньше хлопот.

Я сломала первую печать. Письмо оказалось коротким и написанным рукой самого Джорджа.

«Дорогая леди Хавершем, мне известно о постигшем вас горе, и, поверьте, я не позволил бы себе нарушить ваш траур, если бы дело касалось одного меня. Прилагаю столбец из вчерашней „Морнинг пост“. Вы увидите, что ваше имя оказалось в нем рядом с моим и, к несчастью, в обществе, которое не делает чести ни вам, ни мне. Мистер Аддингтон уже осведомлялся у моих друзей, при каких обстоятельствах вы были представлены русскому послу, а господа из оппозиции, разумеется, будут счастливы спросить о том же в палате. Я хотел бы услышать ваш ответ прежде, чем его придумают за вас. Жду вас в Карлтон-хаусе, как только позволят дороги. Джордж П.»

Из конверта выпала сложенная газетная вырезка. Я расправила ее на коленях, придерживая пальцами загнувшийся уголок, и прочла заметку.

Некая титулованная дама, недавно представленная ко двору и обласканная в Карлтон-хаусе, взялась через русского посла снабжать провиантом русскую экспедицию. Автор возмущался тем, что английское мясо будет кормить русских матросов как раз тогда, когда Петербург требует для своего флага мальтийских гаваней, и заканчивал вопросом, знают ли в Адмиралтействе, с чьего стола обедают их будущие соперники на Средиземном море.

«Утренние газеты получат свою версию раньше министра».

Голос за ширмой в Карлтон-хаусе я помнила прекрасно. Тогда, случайно услышав чужой разговор, я решила, что стала свидетельницей политической интриги, которая меня не касается, и даже испытала облегчение, когда удалось уйти незамеченной. Выходит, касалась. И самое неприятное заключалось в том, что газетчик не выдумал ни слова. Переговоры с Воронцовым шли, провиант для экспедиции я обещала, а Мальту в Петербурге действительно хотели. Он лишь выбрал нужные обстоятельства, расставил их в удобном порядке и предоставил читателю сделать вывод, который ни одному из участников переговоров прежде не приходил в голову.

— Катрин?

Артур уже отложил карты и смотрел на меня. Вместо ответа я протянула ему вырезку и взялась за второй конверт.

Кларенс писал размашисто, крупными буквами, без единой помарки, будто не письмо составлял, а отдавал команду на шканцах. «Графиня, скверные новости, и я пишу их сам, потому что секретаря у меня нет, а ждать нельзя. Старый Джервис режет расходы флота, как лекарь гангрену. Раз Франция больше не враг, то, по его мнению, и матросов кормить незачем. Ваш договор в списке, я видел его своими глазами. С крючкотворами из Сомерсет-хауса я разговаривать не умею, а вы умеете. Приезжайте. Я в Буши до четверга, а после в Лондоне. Уильям».

Я дочитала и некоторое время сидела неподвижно, глядя на размашистую подпись. Сначала мне захотелось рассмеяться. Девять лет вся Англия ждала мира, а теперь, когда его наконец подписали, мои сушильни в Саутуорке рисковали остаться без единого заказа. Кларенс предупреждал об этом еще в Хавершем-холле, и я сама понимала, что военные расходы станут урезать. Но между рассуждениями о возможном будущем за пикетом и письмом, в котором сообщают, что твой договор уже лежит на столе у человека с ножницами, обнаружилась весьма неприятная разница.