Книга Панцирная пехота, страница 116 – Денис Громов

Пятеро женщин от двадцати пяти до сорока. Три из них - учительницы.

Четверо инвалидов войны: двое без кисти, один без глаза, один с негнущейся после ранения ногой.

Трое пожилых, за пятьдесят, из которых один - тот самый Никита Фомич из Гнилиц, приехавший ко мне сам, узнав от кого-то, что я в Орле.

И трое взрослых мужчин, которых мне отдали с предприятий, потому что они были негодны к тяжёлой работе после ранений.

Двадцать два человека, из которых по военным меркам не годился ни один.

С ними я и начал.

Про то, как я их набирал, стоит рассказать подробнее, потому что там были три разговора, которые всё определили.

Первый был с Никитой Фомичом.

Он приехал ко мне в Орёл сам, в начале декабря, на попутной подводе, за сорок вёрст, со своими двумя палками.

Я его увидел в дверях и не сразу узнал.

— Никита Фомич, вы как сюда добрались? - не поверил я.

— Дык доехал, - ответил он и сел, не дожидаясь приглашения. - Мне сказали, вы тут людей набираете.

— Набираю.

— Ну так и берите, - потребовал он.

Я поглядел на него.

Ему было шестьдесят два года, он ходил с двумя палками и не мог наклониться.

— Никита Фомич, вы поймите правильно...

— Понимаю, - не дал он договорить. - Стар и хром. Я не за тем приехал.

Он поставил палки между колен.

— Я, товарищ младший лейтенант, в поле не полезу, куда мне. Я вам другое предлагаю.

— Слушаю.

— Я вам буду говорить, куда лезть, - предложил он. - Я в Гнилицах шестьдесят два года прожил. Я всякий погреб знаю, чей он и когда копан.

Он поглядел на меня.

— Вы приедете в чужую деревню и станете спрашивать. А вам не скажут. Вы военный, вас боятся.

— А вам скажут?

— А мне скажут, - не усомнился он. - Я такой же, как они. Я приду, сяду и три дня посижу. И через день буду знать, чего вам никогда не скажут.

* * *

Я взял его в тот же день.

И он мне за первые полгода дал больше сведений, чем все заявки в папке председателя.

Второй разговор был с Поляковой.

Она пришла ко мне сама, в конце ноября, узнав про набор от кого-то в школе.

Ей было тридцать четыре года, она преподавала в начальных классах, и она с порога заявила такое, что я не сразу нашёлся.

— Товарищ младший лейтенант, возьмите меня, - потребовала она с порога.

— С какой такой целью? - уточнил я.

— С той, что у меня в классе двадцать шесть человек, - ответила она. - И четверо из них калеки.

Она села.

— Один без пальцев, двое без глаза и один без ступни. Все четверо - от мин. Все четверо - за последние полтора года.

Она поглядела на меня.

— Я им говорю: не трогайте. А они трогают.

— И чего вы хотите? - уточнил я.

— Я хочу понимать, что я им говорю, - отрезала она. - Сейчас я повторяю то, что написано в бумажке на сельсовете. А они меня спрашивают, и я не знаю ответов.

Вот это была самая толковая причина из всех, что я слышал за три недели.

Третий разговор был с Ерёменко.

С ним вышло наоборот: он не приходил, я его нашёл сам, на складе, где он работал приёмщиком после госпиталя.

— Товарищ Ерёменко, я к вам с предложением, - начал я.

Он выслушал и покачал головой.

— Не пойду я, - отказался он.

— Почему не пойдёте?

Он поднял культю.

— Вот почему.

Я поглядел на его руку.

— А чем вы тут работаете?

— Дык принимаю, - он пожал плечами. - Считаю, записываю.

— Одной рукой?

— Одной и работаю.