Книга Панцирная пехота, страница 12 – Денис Громов

Гурьянов молчал.

— Эти секунды не видны, - продолжал я. - По отдельности их нет. Две секунды - это не потеря, но они складываются.

Комбат постучал карандашом по колену.

— И что ты предлагаешь?

— Пока ничего, - признал я. - Мне нужно ещё двое суток.

— Двое суток у тебя нет, - отрезал он.

Он поднялся и застегнул планшет.

— Бригада получила боевое распоряжение. Сегодня ночью, я в четыре был у комбрига.

Он поглядел на часы.

— Двадцать шестого сентября бригада должна быть в районе сосредоточения на Днепре. Это двадцать один день.

Он подобрал с земли секундомер и подбросил его на ладони.

— За двадцать один день я должен привести твой взвод к нормативу.

— К какому?

Гурьянов нажал кнопку.

Секундомер щёлкнул.

— Девяносто секунд. От рва до амбразуры, на всё про всё.

Он вернул мне тетрадь.

— Ковалёв, ты вот чего пойми, покамест мы одни. Я твою тетрадку прочитал и понял, что ты человек не глупый. Только это тут третье дело.

— А первое?

— А первое - успеть.

Он сел обратно на пень.

— Двадцать шестого мы будем на Днепре. Днепр - это не речка, это полкилометра воды. Правый берег стоит стеной сорок метров, и на нём сидит немец, который там с весны копает.

Он поглядел на меня снизу вверх.

— И меня туда пошлют не потому, что я хороший, а потому, что я штурмовая бригада и меня для этого держат. И у меня будет ровно столько людей, сколько я перевезу на тот берег живыми.

Он помолчал.

— Так что ты со своими сорока секундами приходи ко мне не с бумагой, а с людьми, которые их не теряют. И приходи не в октябре, а через две недели.

Взвод я построил в тот же день после разговора с Гурьевым.

— Ткаченко, сними мешок.

Он снял.

— Теперь развяжи.

Он развязывал, пока я все это время смотрел на часы.

— Семь и две.

— Чего это семь и две?

— Семь секунд две десятых ты развязывал мешок.

Ткаченко поглядел на завязку, потом на меня.

— Ну так узел же, - не понял он.

— Какой узел?

— Обыкновенный, - пожал плечами Ткаченко. - Как все вяжут.

— А почему все так вяжут?

Он открыл рот и не нашёл, что ответить.

Взвод стоял вокруг и слушал, и я видел по лицам, что вопрос кажется им дурацким и что они это терпят из вежливости.

— Дык мешок, - выговорил наконец Ткаченко. - Он так завязывается.

— Он так завязывается, когда в нём портянки, - я взял у него мешок. - Чтоб не вывалились по дороге. А у тебя в нём заряд, и тебе с ним лежать под амбразурой.

Я развязал, вытряхнул, уложил обратно.

И завязал по-другому: одной петлёй, с выпущенным свободным концом, обмотанным вокруг лямки.

— Теперь дёрни.

Ткаченко дёрнул.

Мешок раскрылся сразу.

— Полторы секунды, - объявил я и показал циферблат. - Одна и пять.

Сзади кто-то отчётливо хмыкнул.

— Пять секунд с человека, - подытожил я. - В четвёрке - двадцать. В штурмовой группе из двенадцати - минута.

Я вернул мешок Ткаченко.

— Ерохин, ко мне.

Курносый вышел из строя.

— Вяжи так же. Потом покажешь остальным и проверишь у каждого.

— Есть, - Ерохин взял мешок и стал вязать, высунув от старания кончик языка, и перевязал трижды, покамест не вышло с первого раза.

Я отвернулся.

Взвод принимал меня туго.

Не бунтовал - тут бунтовать было не принято, - а именно туго: делал, что велено, и не делал ни на волос больше.

Я это чувствовал по мелочам.

Когда я приходил, разговор не смолкал - он становился на полтона тише и о другом. Когда я объяснял, кивали. Когда я спрашивал, не поняли ли чего, отвечали, что поняли.