Книга Панцирная пехота, страница 22 – Денис Громов

Разбор был в тот же день, в четырнадцать ноль-ноль.

Гурьянов вызвал троих: меня, Луконина и хронометриста.

Мы стояли в его палатке. Он сидел.

— Хронометрист. Доложи.

Боец - молодой, с мокрым лбом - стал докладывать по своим записям.

Красный флажок - сорок пять ровно. Белый - восемьдесят пять ровно. Луконин на площадке был с пятьдесят восьмой по семьдесят восьмую секунду. Подрыв - девяносто две и три десятых.

— Луконин. Твои претензии?

— Никаких, товарищ майор, - отчеканил Луконин.

— Ты ушёл вовремя?

— На семьдесят восьмой, - доложил он. - За семь секунд до нормы.

— Свободен, Луконин.

Луконин не двинулся.

— Товарищ майор, разрешите остаться, - попросил он.

Гурьянов кивнул.

— Ковалёв. Во сколько ты был на площадке?

— В пятьдесят две, - доложил я.

— Во сколько должен был уйти?

— В восемьдесят пять.

— Во сколько ушёл?

Я молчал.

— Во сколько ушёл, старший сержант?

— Не ушёл, товарищ майор, - признал я.

Гурьянов положил обе ладони на стол.

— Что ты делал с шестьдесят третьей секунды по восемьдесят пятую?

— Снимал грунт у левого косяка, - доложил я.

— А зачем ты его снимал?

— Щуп упёрся во что-то твёрдое, и я стал разбирать.

Я почувствовал, как немеет лицо.

— Во что упёрся?

— В пустой ящик, - выговорил я.

— Громче говори, я не слышу.

— В пустой ящик из-под немецкого имущества, присыпанный обвалившимся накатом.

Гурьянов не изменился в лице.

— Ты его вскрыл?

— Так точно.

— На восьмидесятой секунде.

— Так точно.

— И на восемьдесят пятой ты был на площадке с тремя людьми.

— Так точно.

Он помолчал.

— Ковалёв, ты вчера вечером мне доложил про этот грунт.

— Так точно.

— Что ты мне сказал?

— Что вход трогали. Что грунт у левого косяка не оседал, а насыпан и придавлен.

— А я что сказал?

— Что дот брошен в августе и через него прошло полбригады.

— А ты?

— А я попросил разрешения прощупать перед постановкой.

Гурьянов кивнул.

— Перед постановкой, - повторил он. - То есть в шесть часов двенадцать минут утра шестнадцатого сентября. На объекте. Под работающим станковым. В девяноста секундах.

Он наклонился вперёд.

— А почему не вчера вечером?

Я стоял.

Вот об этом я не думал.

За те восемь часов, что прошли с подрыва, я передумал очень много всего. Я разложил эти девяносто секунд по одной и знал, где потерял каждую. Я знал, что надо было орать раньше на три секунды. Я знал, что надо было велеть Ерохину лежать, а не «назад».

А вот этого простого вопроса я себе не задал ни разу.

— Не знаю, товарищ майор.

— Знаешь ты, Ковалёв.

Я молчал.

— Ты вчера в девятнадцать ноль-ноль стоял у этого входа, - обронил Гурьянов. - У тебя было светло. Тихо. Никто по тебе не стрелял. Никакого счёта не было вообще.

Он поднял руку и загнул палец.

— Сколько времени тебе надо было, чтоб вскрыть этот ящик вчера?

— Минут двадцать, - прикинул я.

— У тебя было четырнадцать часов.

Он откинулся на табурете.

— Ты не медленный, Ковалёв. Ты просто выбрал делать медленно в единственные девяносто секунд за сутки, когда этого делать нельзя.

Я стоял и понимал, что он прав.

И что это, наверное, самая точная вещь, которую мне сказали за обе жизни.

— Товарищ майор, разрешите.

— Говори, слушаю.

— Я думал, что проверять надо перед работой. Я так работал три месяца. Перед тем как ставить - проверь.

— И что дальше?