Книга Панцирная пехота, страница 48 – Денис Громов

Я поглядел.

Метрах в двадцати вверх по склону было пятно - тёмнее остальной глины, размером с телегу.

— Вижу пятно.

— Это чего такое?

— Там вода идёт. Родничок или просто выклинивание.

— И как оно?

— Плохо дело, - уронил я. - По мокрому не пройдём, оно поедет.

Ткаченко подумал.

— А обойти?

— Обойдём, - прикинул я. - Только обходить придётся вправо, а вправо - это ближе к ложбине.

— Насколько ближе?

Я прикинул.

— Метров на двадцать.

Мы поглядели друг на друга.

Двадцать метров ближе к ложбине означало, что верхняя часть подъёма выходит в зону, которую немец с гребня всё-таки видит.

— Товарищ старший сержант, - произнес Ткаченко. - А может, по мокрому попробовать? Ну хоть один человек.

— Не полезем, - отрезал я.

— Дык вы ж сами говорили: лезть там, где нельзя.

Я повернулся к нему.

И понял, что он поймал меня на слове, и поймал совершенно справедливо.

— Ткаченко, слушай сюда.

— Слушаю.

— Я говорил: лезть там, где нельзя по мнению немца. А не там, где нельзя по физике.

Он потоптался.

— Дык а как отличить-то?

Вот на этот вопрос я потом отвечал себе полтора года и, кажется, так до конца и не ответил.

— По цене, - подытожил я. - Ежели нельзя, потому что кто-то так решил, - там можно и надо. А ежели нельзя, потому что оно поедет, - там нельзя.

Пошли в девять сорок.

Первым шёл я.

Не из храбрости и не потому, что командир. Потому что я один знал, куда смотреть.

Я шёл с двумя кольями за поясом, с молотком и с концом верёвки, привязанным к поясу же, - и второй конец держали внизу четверо.

Первые четыре метра дались легко.

Там был почти песок, и он держал, и я прошёл их в три приёма, ставя ногу носком и сразу перенося вес - точно так, как учил всех на нашем обрыве.

На первом уступе я вбил кол.

Кол вошёл на две трети и дальше не пошёл - упёрся во что-то плотное.

Я на нём повис всем весом, подёргал, попрыгал. Держал.

— Есть первый! - окликнул я вниз. - Первый есть! Второй пошёл!

Вторым шёл Ткаченко.

Он поднялся ко мне за две минуты, и по тому, как он шёл, я понял, что трое суток на глине не пропали даром: он ни разу не встал на всю ступню и ни разу не попробовал схватиться рукой за глину.

Дальше пошло медленнее.

Второй участок был шесть метров и круче. Я лез на четвереньках, вбивая нож перед собой и подтягиваясь, и один раз поехал - сантиметров на сорок, - и меня удержала верёвка, которую снизу выбрали в две руки.

На втором уступе я вбил второй кол.

— Есть второй!

К одиннадцати мы были на двадцати двух метрах.

Половина.

И вот тут началось то, чего я не предусмотрел.

Пошёл дождь.

Не сильный - морось, та самая, что шла второй день. Но на глине хватило и её.

Склон под руками стал меняться на глазах. То, что десять минут назад держало, начало ползти. Уступы, на которых мы стояли, из плотных превратились в кашу.

— Ковалёв! - заорал снизу Кузьмин. - Ковалёв, тут поехало!

— Держи верёвку! - заорал я вниз.

— Держу! Она у меня из кола вылазит!

Я поглядел вниз.

Второй кол, вбитый мною сорок минут назад в плотную глину, теперь торчал из размякшего склона и медленно, на глазах, вываливался.

На нём висело три человека.

Дальше было секунд двадцать, за которые я принял три решения, и все три оказались правильными, и я до сих пор не знаю почему.

— Всем встать на носки! - скомандовал я. - Не садиться! Вес на носок!