Онлайн книга «Панцирная пехота»
|
И слушал. Про это я потом написал отдельную записку, из которой в программу вошёл один абзац: сапёров, прослуживших более полугода, ставить в отдельные группы и начинать с разбора их собственных ошибок. Иначе они первые три дня спят с открытыми глазами. * * * Второй поток пришёл третьего июля. К тому времени фронт ушёл далеко на запад - началась та самая операция, про которую мы в управлении узнавали по сводкам и по количеству бумаги, которую переставали давать. А в середине июля пришло письмо от Ткаченко. Второе за весь год, и опять на четвертушке. «Товарищ старшина, здравствуйте. Сообщаю что бригада наша с 24 июня в наступлении. Идём хорошо. Сообщаю что поле наше на левом берегу пришлось бросить, потому что снялись. Журнал я забрал с собой, он у меня в вещмешке. Всего через поле за время работы прошло 1847 человек. Цифру подвёл, как Вы велели. Кузьмин погиб 11 июля под Барановичами. Ткаченко». Тысяча восемьсот сорок семь человек. Я сидел с этой четвертушкой в руках и считал. Считал не людей - считал то, чего посчитать нельзя: сколько из этих тысячи восьмисот в сорок четвёртом году не сели на пятки на глиняной осыпи. Цифры такой не существует. Её невозможно получить, потому что никто не ведёт учёт того, что не случилось. И вот в этом, я тогда понял, вся беда нашего дела. Всё, что мы делаем, измеряется отрицательной величиной. Мина, которую сняли, - это взрыв, которого не было. Человек, которого научили, - это похоронка, которую не написали. А отрицательные величины в сводки не попадают. Про Кузьмина в письме было три слова. Кузьмин, который в сентябре разбирал верёвку и спрашивал, видал ли я такое где-нибудь. Который лез по глине первым, потому что был самый лёгкий. У которого в октябре на Днепре верёвкой сорвало кожу с ладоней до мяса, и он потом три недели работал в перчатках, сшитых из чужой шинели. Я достал тетрадь и открыл её на последней странице. Там у меня с апреля шёл список. Не пунктов и не признаков - список фамилий. Ерохин Иван, девятнадцать лет. Шатохин, из декабрьского пополнения. Гладышев Семён Игнатьевич. Теперь Кузьмин. Я вписал четвёртую строчку и посидел над ней. А потом сделал то, чего до этого не делал ни разу: перечитал весь список сверху и против каждой фамилии написал, чему меня научила эта смерть. Против Ерохина: «Проверять заранее, а не в девяносто секунд». Против Шатохина: «Не пускать молодых говорить с местными». Против Гладышева: «Невзорвавшийся заряд не считать отказавшим». Против Кузьмина я написать не смог. Потому что не знал обстоятельств: Ткаченко написал три слова, и больше ничего. Я оставил строчку пустой и написал сбоку: «выяснить». Она так и осталась пустой до конца войны. * * * В августе меня отправили на курсы младших лейтенантов. Астахов оказался прав и тут: должность требовала офицерского звания, и меня отправили на два месяца в тыл, в училище под Горьким, откуда я вернулся в октябре сорок четвёртого с одной звёздочкой на погонах. Про эти два месяца рассказывать почти нечего. Я там был самым старым по опыту и самым молодым по виду, и это создавало путаницу. Преподаватель по минно-подрывному делу - пожилой капитан, всю войну прослуживший в училище, - на третьем занятии дал нам вводную: обнаружен неизвестный предмет в подвале жилого дома, ваши действия. |