Книга Крот Курской дуги, страница 19 – Денис Громов

Дерево в грунте — это корень. Это старая доска. Это сучок, обломок черенка, кусок плетня, обгорелая жердь, вбитый когда-то и забытый колышек.

Значит, работать придётся не на «нашёл», а на «всё, что не земля, — это оно».

Медленнее раз в пять.

Ладно. Ладно, будем медленнее, некуда деваться.

— Э-эй!.. — донеслось спереди. — Э-э-эй, кто-нибу-удь… Ребя-ата…

Он уже не кричал. Он звал.

— Иду! — отозвался я громко, в полный голос, потому что шёпот тут не годился. — Слышишь? Иду к тебе! Ты лежи и не шевелись, ни рукой, ни ногой, ни головой!

— Быстре-ей… Быстрей, братцы, я не могу больше…

— Не быстрее. Иду медленно. Лежи и жди.

Наверное, это прозвучало жестоко.

Но человеку на минном поле нельзя врать про «сейчас, потерпи, уже бегу». Он начинает ждать по секундам. Он считает — сперва до десяти, потом до пятидесяти, потом сбивается и начинает сначала, — и когда его секунды кончаются, а никто не приходит, он встаёт.

А вставать ему нельзя ни в коем случае.

Ему надо знать чистую правду: к нему идут медленно и придут обязательно.

— Как звать тебя? — окликнул я, работая.

Пауза.

— Ко… Кондратенко.

— А по имени?

— Мишка.

— Миша, я Пётр. Ковалёв Пётр, сапёр я, из первого взвода. Я к тебе иду, и я дойду, ты про это не сомневайся. А ты сейчас будешь мне рассказывать, ладно?

— Чего рассказывать-то?

— Что видишь. Что слышишь. Всё подряд, хоть какую чепуху.

— Дык не вижу я ничего, я лицом лежу…

— Вот и рассказывай, чего не видишь.

Он помолчал, соображая, и начал.

Сбивчиво, глотая половину слов, перескакивая с одного на другое, — но начал, и говорил, а не выл, и это уже была половина дела.

Рассказывал, что не видит звёзд, потому что лежит лицом в траву и повернуться боится. Что трава высокая, гуще, чем казалось днём, и в ней что-то ползает и шуршит совсем рядом, и он думает, что это, наверно, лягушка, а может, и мышь. Что сапог с правой ноги слетел и он не понимает куда и как это вышло. Что у него в кармане письмо от сестры, недописанное, он вчера начал отвечать и не успел.

— Миша.

— А?

— Что с ногами?

— Не знаю… Левой, кажись, нету. Я её не чую.

— Кровь идёт?

— Мокро.

— Сильно мокро? Под тобой лужа или так, просто мокро?

— Да не знаю я! — сорвался он и заплакал в голос, взахлёб. — Не знаю я, я щупать боюсь! Я как пошевелюсь — думаю, вторая рванёт! Я тут лежу и думаю, что подо мной ещё одна, а я на ней!

— Тихо. Тихо, тихо, Миша. Слушай меня, вот сейчас слушай внимательно. Под тобой ничего нет.

— Откуда ты знаешь?!

— Оттуда, что она бы уже сработала. Ты на неё лёг, и весь твой вес на ней, и она молчит. Значит, под тобой чисто.

Он затих, соображая.

— Верно, — выговорил он через полминуты, уже другим голосом. — Верно ведь.

— Верно. Теперь дальше. Ремень на тебе?

— Ага.

— Расстегни. Просто расстегни, и всё. Больше ничего не делай, руками вниз не тянись, ноги не трогай. Понял?

Он завозился в траве.

— Расстегнул.

— Умница. Всё, лежи и жди.

Я работал.

Тычок, сдвиг, тычок. Через каждые полметра — левую руку назад, ощупью, проверить, ровно ли иду.

Это был мой единственный способ не уклониться. Без вешек, без света, ночью человек всегда уводит себя влево по дуге — так уж мы устроены, — и через тридцать метров оказывается в двадцати в стороне от того места, куда собирался.

На восьмом метре щуп упёрся.