Книга Крот Курской дуги, страница 24 – Денис Громов

Он дописал строку, промокнул её и аккуратно выровнял ручку.

И только тогда посмотрел на меня.

Глаза оказались обыкновенные, серые, спокойные. Никакого сверления, никакой театральной пронзительности, про которую пишут в книжках.

Он просто смотрел — как смотрит человек, которому по должности положено смотреть на людей внимательно и который занимается этим уже много лет подряд без всякого удовольствия.

— Крутов, — представился он. — Старший лейтенант. Особый отдел.

— Так точно.

— Как рука?

Я растерялся.

— Что?

— Рука, — терпеливо повторил он. — Ты правой всё делаешь, я заметил, как ты дверь открывал. Ногти сорваны, мне отсюда видно. Заживает или гноится?

— Заживает.

— Хорошо. Хотя, я так понимаю, в санчасть ты не ходил.

— Не ходил.

— Ясно. — Он положил ладонь на папку, не развязывая. — Значит, так. В ночь на пятнадцатое ты вышел на минное поле второго взвода и вынес оттуда раненого. Верно излагаю?

— Верно.

— Один?

— С санинструктором Барсуковой. Она пошла за мной сама, я её не звал и приказа ей не давал.

— Знаю. — Крутов чуть склонил голову. — Она то же самое говорит. Слово в слово, между прочим, что для двух человек, не сговаривавшихся, встречается нечасто.

Он побарабанил пальцами по столешнице.

— Сколько метров прошёл?

— Сорок с небольшим. С обходом.

— За какое время?

— Часа полтора туда. Обратно дольше, часа два.

— Проверил каждый сантиметр?

— Каждый.

— Как?

Я замолчал.

Вот оно.

Вот тот самый вопрос, которого я ждал с той минуты, как взял в руки щуп, и на который у Петьки Ковалёва из-под Ельца — три недели службы, семь классов, подносчик ящиков — ответа не было и быть не могло.

— Щупом, товарищ старший лейтенант.

— Это я и сам догадался, ты меня совсем-то за дурака не держи. — Крутов откинулся на табурете. — Под каким углом?

— Наклонно. Градусов тридцать-сорок.

— Почему не прямо?

— Потому что прямо — это сверху. А сверху нельзя.

— Через сколько тыкал?

— Через четыре пальца.

— Кто научил?

— Никто.

— Сам додумался?

— Сам.

— За три недели в батальоне, где тебя, по докладу сержанта Гурьева, дальше подноски ящиков не допускали ни разу. Ни единого. — Он говорил ровно, без всякого нажима, будто зачитывал сводку погоды на завтра. — И где щуп, между прочим, один на отделение, и Гурьев его никому в руки не даёт, потому что выменял его на два кисета и мешок сухарей.

Я молчал.

— Ковалёв, — обронил он вдруг совсем иначе, мягче. — Я тебя ни в чём не обвиняю. Ты вот это, пожалуйста, заметь и запомни на будущее. Ты вынес человека — это хорошо, это по-нашему, я это в рапорте отметил особо. Я о другом.

Он придвинул чистый лист.

Положил рядом ручку — ровно, параллельно.

Развернул чернильницу горлышком ко мне.

— Ты мне сейчас напишешь всё, что делал в ту ночь. По порядку, с самого начала: как вышли, куда шли, кто где стоял, что ты услышал, что сделал.

— Есть.

— Не спеша пиши. Подробно. Мелочей не пропускай, мелочи меня как раз и интересуют больше всего прочего.

— Есть.

— И вот ещё что.

Он поднялся, прошёл к окну и встал там, заложив руки за спину и глядя на улицу, где кто-то гнал корову и негромко на неё покрикивал.

— В твоём личном деле, — проговорил он в стекло, — лежит заявление, которое ты писал в военкомате в Ельце в сентябре сорок второго. Своей собственной рукой.