Книга Крот Курской дуги, страница 28 – Денис Громов

Он бросил окурок и придавил каблуком.

— А ты ходить умеешь. Я таких за всю жизнь двоих видал.

— И где они?

— А нету, — отозвался Панкратов. — Оба померли. Но не от того, ты не думай. Один под лебёдку попал в тридцать шестом, а второй в финскую от воспаления, сгорел за неделю.

Он поднялся, кряхтя.

— Завтра к Гурьеву не пойдёшь. Пойдёшь ко мне.

— Кем?

— Щуповым. Только сперва я тебя матчасти поучу. А то ты, я гляжу, поле читать умеешь, а чего в нём лежит — не знаешь ни бельмеса. Оно ж как в грамоте: читать научился, а буквы не выучил.

* * *

Учил он два дня.

Учил так, как учат хорошие мастера, — то есть почти без слов и совершенно безжалостно.

Мы сидели в овражке за деревней, где у него был натаскан целый ящик учебного барахла: пустые деревянные коробки, ржавые корпуса без начинки, обрезки проволоки, битые взрыватели, которые он собирал по полям и держал при себе, как иные держат марки.

Он выкладывал передо мной предмет, давал ровно минуту посмотреть и накрывал тряпкой.

— Что было?

— Коробка. Наша. Дощатая, с чекой сбоку.

— Как звать?

— Не знаю.

— Пэ-эм-дэ шестая. Запомнил?

— Запомнил.

— Врёшь. Через час забудешь и будешь мне «коробочка, коробочка». — Он тасовал предметы, как карты. — Ещё раз.

И так — часами, на жаре, под гудение слепней.

К середине первого дня я обнаружил в себе то, о чём в приличной книге не пишут, а сказать надо.

Тело хотело есть.

Не «неплохо бы перекусить», а именно хотело — жадно, непрерывно, с той животной настойчивостью, какой я не знал уже лет пятнадцать. Оно думало о еде поверх всего, что я в него закладывал. Панкратов накрывает тряпкой железку, а я вместо железки вижу пшёнку с салом и прикидываю, дадут ли добавки.

И уж очень хотелось. До ломоты в челюстях.

Я в той жизни к сладкому был равнодушен, а тут поймал себя на том, что помню, у кого в отделении оставался сахар, и что я про этот сахар думаю уже второй час.

А еще тело само по себе засыпало.

В любом положении и без всякого предупреждения. Сидишь на корточках, глядишь на ржавый корпус, соображаешь — и провалился. Панкратов первый раз меня растолкал, второй раз плеснул в лицо из фляжки, а на третий сказал только:

— Э-эх, вьюноша.

И вот от этого «вьюноши» мне стало не обидно, а как-то нехорошо-смешно.

Потому что я на четырнадцать лет старше того, кто это говорит… нет, погодите. Он пятьдесят второго года, значит, старше. Я стал считать и понял, что арифметика у меня теперь двойная и что в любом разговоре мне надо помнить два своих возраста, и оба одинаково правдивые.

— Ерофей Ильич.

— Ну?

— А сколько мне лет?

Панкратов даже тряпку опустил.

— Ты и это забыл?

— Проверяю.

— Девятнадцать, — обронил он подозрительно. — По книжке девятнадцать. А по глазам, я тебе скажу, все сорок. Ты, Ковалёв, глядишь как наш замполит, когда ему сводку принесут.

* * *

На второй день я взбунтовался.

— Ерофей Ильич, а на что мне названия? Мне ж с ней не разговаривать.

Панкратов посмотрел на меня как на слабоумного.

— Затем, — выговорил он раздельно. — Что ежели ты мне из темноты крикнешь «тут коробочка», я не буду знать, идти к тебе или уже не надо. А ежели крикнешь «пэ-эм-дэ», я буду знать всё: и что в ней, и как она стоит, и на что её ставят, и чего мне с собой брать. И приду к тебе с тем, что нужно, а не с тем, что под руку попало.