Книга Крот Курской дуги, страница 6 – Денис Громов

— А то! — Он обрадовался тому, что от него наконец потребовалось что-то простое, и сдёрнул с ремня фляжку. — Пей, только не всю, нам до вечера ещё. Она тёплая, ты не побрезгуй, у нас из ручья, а ручей вон за той рощей, и туда днём не ходят.

Вода была тёплая, отдавала жестью и чем-то болотным. Я выпил половину и вернул.

— Гриш.

— А?

— А мы кто?

Он вздохнул так тяжело и обречённо, как вздыхают над совсем уж безнадёжным больным.

— Двести тридцать пятый отдельный сапёрный батальон, — выговорил он по слогам. — Второй взвод, отделение сержанта Гурьева. Командир батальона — майор Зотов, он строгий, ты его один раз видал, он на подводе приезжал. Взводный — лейтенант Бабичев, молодой, злой, у него глаз дёргается. Старшина — Панкратов Ерофей Ильич, вот его-то я и хотел кликнуть, а ты не даёшь.

Он перевёл дух и посмотрел на меня с надеждой.

— Ну? Вспомнил?

— Не вспомнил.

— Ох ты, беда какая. — Он поскрёб под пилоткой. — А тётку в Ливнах помнишь? Ты ж мне сам говорил, что у тебя в Ливнах тётка и что она письмо не отвечает и ты на неё серчаешь.

— Не помню.

— А что ты мамке писал, что кормят хорошо, а на самом деле пшёнка одна?

— Не помню, Гриш.

Он несколько секунд молчал, а потом поднялся.

— Я сейчас вернусь! — произнес он и убежал.

Я проводил его взглядом и задумался.

Сапёрный, значит…

Я сидел на жнивье, в чужом теле, в чужой стране, которой ещё не было и уже не было, держал в руках чужую фотографию чужой сестры…

Саперный, — снова всплыло это слово в моем сознании. Но как так могло получится. Я же…

— Кова-алёв! — от размышлений меня отвлек чей-то голос.

Через поле шёл человек.

Шёл он не быстро и не медленно, а той особенной ровной тяжёлой походкой, которая набирается не за год и не за два, а лет за двадцать хождения по стройкам, полигонам и карьерам. Так ходят люди, которые точно знают, что дойдут, и не видят никакого смысла суетиться по дороге.

Немолодой. Кряжистый, широкий в плечах и с короткими ногами. Пилотка в руке, а лысина мокрая и блестела на солнце.

На погонах — широкая продольная лычка.

Это, скорее всего и был тот старшина, за которым убежал Гриша.

Я принял вертикальное положение. Тело послушалось плохо: колени были ватные, а в затылке от резкого движения загудело и качнуло в сторону, так что пришлось переступить.

— Ну и? — Старшина остановился шагах в пяти и оглядел нас обоих. — Живой?

— Живой.

— Оглох?

— Нет, — покачал я головой.

Он подошёл вплотную, надел пилотку, обстоятельно поправил её двумя пальцами и оглядел меня снизу вверх. Он был на голову ниже, поэтому смотрел задирая подбородок.

Глаза у него оказались светлые, почти выцвевшие до бела, и очень внимательные.

— Значит, так, — начал он ровным скучным голосом, каким читают приказы по строевой части. — Соловьёв мне докладает: Ковалёва накрыло, Ковалёв не в себе, Ковалёв, дескать, ничего не помнит и вдобавок смеётся. Я иду. Иду, между прочим, через всё поле, по такой жаре, а мне пятьдесят второй год, у меня спина.

Он покряхтел и потёр поясницу для наглядности.

— Ковалёв у меня третью неделю числится. Третью. И за эти три недели я от него слыхал ровно четыре слова, и все четыре были «так точно». Я уж думал: то ли смирный, то ли пришибленный от природы. А теперь, стало быть, он у нас смеётся.