Книга Крот Курской дуги, страница 85 – Денис Громов

За сорок минут я снял семь штук и ни разу не остановился больше чем на минуту.

— Гладко идёт, — обронил рядом Прокудин.

— Гладко.

— Оно, товарищ командир отделения, когда гладко идёт, я завсегда пугаюсь.

— Почему?

— А потому, что кладка гладко не идёт, — отозвался печник, не переставая работать. — Кладка завсегда где-нибудь упрётся: то кирпич битый, то раствор густой, то хозяин над душой стоит. А ежели всё гладко — стало быть, я чего-то не заметил.

Я тогда пропустил это мимо ушей.

К трём ночи мы прошли первый ряд и половину второго. Сняли двадцать одну штуку.

К половине четвёртого — второй ряд весь.

Оставался третий и четвёртый.

Двадцать пять минут.

И вот тут во мне что-то переключилось.

Я это помню очень отчётливо, потому что потом разбирал по секундам сотню раз.

До половины четвёртого я работал как положено: медленно, ровно, с проверкой. А в половине четвёртого посмотрел на часы, увидел двадцать пять минут — и внутри у меня встал счётчик.

Не страх. Не паника. Именно счётчик: двадцать пять минут, два ряда, двадцать четыре метра, значит, метр в минуту.

А метр в минуту щупом не проходят.

И вместо того чтоб сказать это вслух — Панкратову, Бабичеву, кому угодно, — я решил, что пройду.

Я и правда так решил. Сознательно, за полсекунды, лёжа в мокрой траве.

Что я — пройду.

Потому что я за месяц ни разу не ошибся. Потому что я нашёл погреб под дорогой. Потому что я умею то, чего тут не умеет никто, и потому что ежели кто и может пройти метр в минуту, то это я.

Вот из этого всё и вышло.

Не из усталости и не из спешки.

Из того, что я себе поверил.

— Ковалёв! — Бабичев подошёл к самому краю поля и присел на корточки. — Как?

— Два ряда есть. Ещё два.

— Двадцать минут.

— Знаю.

Он посмотрел на светящийся циферблат.

— Ковалёв, я не могу сдвинуть. Там артиллерия по графику, там в четыре ноль пять начинается.

— Понял.

— Ты понимаешь, что ежели проход не будет готов, они всё равно пойдут?

— Понимаю.

Он ушёл.

Дальше я расскажу очень точно, потому что помню каждое движение.

Третий ряд шёл по неглубокой ложбинке, в которой стояла вода — не лужа, а просто сырость, и грунт был вязкий.

Вязкий грунт — это плохо. Щуп в нём идёт мягко, и разницы почти не чувствуешь. Всё отдаёт одинаково.

Я прошёл свою полосу до конца ряда.

Прошёл за девять минут.

За девять. Двенадцать метров вязкого грунта за девять минут, четыре пальца между тычками — я тогда искренне верил, что делаю четыре пальца.

Я поднялся на колени и посветил вбок синим фонариком.

Слева от меня Хлыстов ещё работал. Справа Гриша заканчивал свою.

— Готово? — окликнул я.

— Есть, — отозвался Гриша.

— Витя, у тебя как?

— Ещё метр остался, я его добью.

— Гаврилыч?

— Иду, товарищ командир отделения, иду, тут камень попался.

Я посмотрел на часы.

Четыре минуты.

И вот тут я сказал то, что сказал.

— Гриша. Иди по моей, к началу, тащи вешки. Ставим створ.

Он ответил:

— Ага.

И пошёл.

Пошёл не ползком.

Пошёл на ногах — потому что полоса была проверена, потому что по проверенной полосе ходят на ногах, потому что мы всегда так делали, потому что за два месяца я его этому научил.

Он пошёл по моей полосе. По той, которую я только что прошёл сам.

Шёл спокойно и быстро, потому что оставалось четыре минуты и надо было тащить вешки.

Он сделал девять шагов.