Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 113 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я посмотрел на неё, потом на руку.

Молодой успел выпрямиться, отступил на шаг и перевёл дух.

— Что, урус? СТРАШНО? — спросил он по-русски, с трудом, коверкая слова.

Подошёл ко мне неспешно и пнул ногой в грудь. Я и так стоял на одной ноге, вторая почти не держала, и удара хватило с лихвой. Я опрокинулся на спину, в снег. Снег был мягкий, а в небе над соснами уже потемнело до синевы, и в нём горела одна звезда.

Он встал надо мной, расставив ноги, и поднял саблю обеими руками над головой, целя мне в шею.

Я смотрел на лезвие и думал, что это конец.

Но удара, который мне казался неотвратимым, не последовало.

Кто-то схватил молодого за запястье. Я это увидел лежа на снегу… чужая рука в кожаной рукавице легла поверх его руки и дёрнула назад. Клинок прошёл над моей шеей в сторону.

— Җибәр! (Отпусти!) — заорал молодой. — Мин аны үтерәм! (Я его убью!)

— Туктә! (Стой!) — Голос был хриплый. Тот же, что кричал из-за спин перед поединком. — Ул безгә тере кирәк! (Он нужен нам живым!)

— Ул минем! Мин аны җиңдем! (Он мой! Я его победил!)

— Үле баш — бер бүләк. Тере шайтан — хан алдында дан. (Мёртвая голова — просто подарок. Живой дьявол — слава перед ханом.)

Слов я не понял. Ни одного. Но по тому, как молодой рванулся и как его удержали, я сообразил, что спорят обо мне. И что один хочет закончить дело, а второй не даёт.

Спорили они недолго. Молодой ещё что-то прошипел, плюнул в снег рядом с моей головой и отошёл. Недалеко, всего на два шага. Саблю не убрал.

В это время надо мной наклонился второй.

Он был седовласым, лет пятидесяти, может, больше. Лицо тёмное от степного ветра, всё в морщинах. Он зло смотрел на меня сверху, и в этом взгляде угадывался трепет от чувства превосходства надо мной.

— Мин Тимербек-мурза, Сөләйман улы, — сказал он, а потом медленно, подбирая слова, повторил по-русски. — Я мурза Тимербек, сын Сулеймана. Отныне ты мой пленник.

До меня это дошло с опозданием. За тринадцать лет на этой земле меня били, ранили, травили и подставляли, а вот лежать спиной в снегу и слышать, как кто-то называет меня пленником — такого не было ни разу.

Я открыл рот, чтобы послать его в далёкое эротическое путешествие, но

он ударил меня носком сапога в висок, после чего свет погас.

* * *

Мне снился завод, мой цех с высокими окнами. Гремели станки. Я стоял у токарного и смотрел, как резец ровно идёт по заготовке, снимая стружку, а она завивается кольцом и падает в поддон.

Всё было… таким настоящим. Подошвами я чувствовал, как дрожит станина, правая ладонь лежала на маховике подачи. Я помнил на каком крючке висит моя куртка и что в её кармане остались две сотни рублей вместе с ключами от квартиры.

Через проход, склонившись к суппорту, Василич вытачивал какую-то мелочь. Он поднял голову, глянул на меня поверх очков и покачал головой, как делал всякий раз, когда я что-нибудь портачил, а потом снова занялся деталью.

Я откуда-то знал, что сегодня вторник, идёт вторая смена, до её конца осталось полтора часа.

Петрович, по своему обыкновению, подошёл сзади и дыхнул на меня перегаром.

— Дим, задержись сегодня. Владислав Германович ульи просил, три штуки. Заготовки я уже привёз, они лежат у ворот.

Я смотрел на него и понимал, что стоит мне отказаться, как всё закончится. Курмыш с Григорием и Семёном, Алёна, девочки, Сура с Казанью растворятся, словно я выдумал их за один перекур.