Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 13 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Пятеро. С Варлаамом шестеро.

Собрались в Крестовой палате митрополичьего двора. Утром отслужили молебен в Успенском, потом Варлаам позвал всех к себе, усадил вдоль стены, сам сел под образами. Прочли «Царю Небесный». После чего он начал.

Ходить вокруг да около не стал. Научился у Строганова.

— Братия, — сказал он, — собрал я вас по делу, какого на Руси ещё не решали. И потому решать его в одиночку не хочу и не буду. Дело вот какое.

И рассказал он про лекарей. Про то, что воевода Строганов, о котором все они, разумеется, знали и который двоим из сидящих здесь помог серебром на епархию, просит дозволить его ученикам рассекать мёртвые тела. Ради того, чтобы знать строение человека изнутри. У греков это называлось анатомией, у нас слова такого нет, и он, Варлаам, назвал бы это рассечением мёртвых ради живых.

После его слов наступила тишина.

— Осквернение это, — первым сказал Ростовский и шумно выдохнул. — Что тут решать.

— Погоди, владыко. — Варлаам поднял руку. — Дай договорить. Я и сам так думал, когда впервые услышал. Но у меня было много времени подумать. Тело человека есть храм Духа Святаго, так апостол сказал. Оно освящено крещением, миропомазано, причащалось Тела и Крови. И в день последний оно восстанет. Резать его ножом, вынимать нутро, смотреть… это грех, и грех немалый. Здесь я с вами. — Он сделал паузу. — Но есть и другая сторона. Помните, братия, как Господь сказал: суббота для человека, а не человек для субботы? Он исцелял в субботу, и фарисеи вменяли ему это в грех. Вот и я спрашиваю: если рассечение одного мёртвого, которому уже ничего не нужно, откроет лекарю, как спасти десять живых… двадцать… сотню… не будет ли грех больший в том, чтобы это запретить? Не окажемся ли мы фарисеями, которые блюдут букву и хоронят людей, которых можно было спасти?

— Складно говоришь, владыко, — сказал Коломенский. — Только Господь исцелял словом, а не ножом.

— Господь и хлебы умножал словом, — ответил Варлаам, — а мы пашем.

Троицкий хмыкнул. Суздальский промолчал.

— Не подобает, — сказал Ростовский, и было видно, что сдаваться он не собирается. — Не подобает христианское тело, освящённое, вскрывать ради любопытства. Что там лекарь увидит? Требуху. Кишки. Что он там найдёт, чего Господь от него сокрыл? Ежели бы Богу угодно было, чтобы человек знал своё нутро, Он бы сделал нас прозрачными, как стекло, которым Строганов торгует.

По палате прошёл смешок. Варлаам тоже улыбнулся. Ростовский был неглуп и говорил метко.

— Господь сокрыл от нас многое, — ответил митрополит. — И глубину моря, и то, что за краем земли. Однако корабельщики плавают, и мы не вменяем им в грех, что они видели то, чего не видел праотец Адам.

— Море, владыко, не крестили.

— Верно, а человека крестили. И этого человека, крещёного, потом кладут на стол с животом, вспоротым саблей… и лекарь стоит над ним и не знает, что делать, потому что никогда не видел, что там внутри. Я видел таких лекарей. И вы видели. Владыко, — он повернулся к Ростовскому, — у тебя под Ростовом три года назад падёж людей был, помнишь? От живота. Мне писали. Полдеревни в землю легло, а монастырский лекарь давал им слабительное, потому что так в травнике написано. Строганов мне сказал, что при этой хвори слабительное убивает вернее ножа. Он это знает, а твой лекарь не знал. Потому что ему негде было это узнать.