Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 24 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Согласен. Мне и самому интересно.

— Вот и слушай.

Он помолчал, собираясь.

— Мария Борисовна баба умная. Умнее большинства мужей, которые сидят в Думе. И она властная. Привыкла, что последнее слово за ней. К слову, — он сделал паузу, — ты тоже привык… и значит, лбами биться будете. Это первое.

Я кивнул. Об этом я знал лучше него.

— Второе. Пока она регентша. Но через три-четыре года Иван сядет на престол, и она станет никем. Вдовой Великого князя, матерью Великого князя… почётно, но никем. И вот тут, Дмитрий, начнётся самое интересное. Потому что ты к тому времени будешь в самой силе. Воевода и глава Думы, с Александрийском за спиной, с пушками и с полутора тысячами своих в броне. И если вы к тому времени обвенчаетесь… — он поднял палец, — то ты будешь отчимом Великого князя. Понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, ты дослушай. Отчим… это не отец. У отчима прав никаких. Но власть есть. И бояре это будут видеть. И каждый твой шаг будут отслеживать. Это Строганов для Руси делает или для себя, чтобы пасынка под руку взять? Каждый указ. Каждую войну. И самое поганое, что Иван это тоже будет видеть. И поверь, ему будут нашёптывать против тебя всякие небылицы. Ты уже успел с этим столкнуться.

Я кивнул, а тесть сделал глоток пива.

— И третье, это дети. Если Господь даст вам с ней детей… они будут Строгановы, а не Рюриковичи. — Он покосился на меня. — Однако, кровь у Марии совсем непростая, так что могут найтись люди, которые скажут, что такой ребёнок может… ну, ты понял. Вот этого допускать никак нельзя.

Он замолчал. Я тоже молчал. Всё, что он говорил, я знал. Но было что-то важное в том, что это говорил он — человек, который меня не любил поначалу, потом любил как сына, и сейчас эта любовь никуда не ушла.

— Я тебя не отговариваю, — сказал он. — Ты не мальчик, и я тебе не отец. Я тебе говорю, на что обратить внимание.

— Спасибо, Андрей Фёдорович, — сказал я. — Спасибо, что беспокоишься. Я подумаю над каждым словом.

— Подумай.

Мы выпили. Он налил ещё. Некоторое время сидели молча, слушая, как за стеной Ярослав орёт на Шуйского, чтобы тот не жалел веника.

— Когда ты на могиле был? — с печалью в голосе спросил тесть. — У Алёны?

— За день до выхода. Заехал в Симонов.

— Там всё… как надо?

— Как надо. Крест стоит. Камень, что вы с Ольгой заказали, поставили. Монахи ухаживают, я им плачу. Снегом было засыпано, я расчистил.

Он кивнул и посмотрел в кружку.

— Я думал весной, как дороги просохнут, съездить, — сказал он. — Если поясница отпустит.

— Съезди. Даст Бог, и я к тому времени вернусь.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Такой же прыткий… но, думаю да, глядишь уже и вернёшься.

Мы снова замолчали. Вскоре дверь парной хлопнула, и оттуда вывалились красные, распаренные Ярослав с Холмским, а за ними Шуйский, который тут же потянулся к пиву. Тесть встал, налил всем и поднял кружку.

— За Алёну, — сказал он. — Не чокаясь.

Мы выпили молча. Ярослав при этом отвернулся к стене.

Потом парились ещё, и пили ещё, и Шуйский рассказывал про своего сына, который в полгода уже пытался вставать в люльке, а Ярослав спорил, что Катя вставала раньше. Тесть слушал обоих и качал головой. И когда мы уже совсем размякли, я вспомнил и послал одного из своих, что ждали во дворе, принести свёрток из моих саней.