Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 50 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Первую неделю удавалось преодолевать по тридцать вёрст, но потом стало хуже.

Первое, с чем мы столкнулись, был ветер.

На Клязьме он гулял между лесистых берегов, и лес делал его слабее. Здесь тормозить его было нечему. Он шёл с юго-востока без порывов, и дул в лицо с рассвета до темноты. Не сильный, по моим ощущениям в десять градусов мороза. Но при таком ветре человек мёрзнет примерно, как при двадцати пяти.

Обмороженных снова стало больше. Носы, щёки, у конных пальцы на поводьях. Хуже было с конями — у них мёрзли морды и по утрам в ноздрях отрастали ледяные корки, их выламывали пальцами. Кара-Булат посоветовал обматывать коням морды тряпками, как делали в степи. Сотники сначала посмеялись, но я приказал делать это, и все стали обматывать. И не пожалели. Даже люди потом стали закрывать лица платками до глаз.

Второй проблемой было топливо.

Буржуйки в шатрах ели дрова. Я понимал, что так будет, и заложил дрова в роспись. Но роспись я писал в Александрийске, глядя на карту, а на карте лес по берегам Волги шёл до самого Укека. На деле он кончился через четыре дня от Казани. Дальше стояли кусты, которые горели, как солома, и редкие дубы, которых на тридцать тысяч человек не хватило бы на одну ночь.

У Камы, на втором складе, я велел грузить в дрова всё, что могло гореть, включая разобранные склады. Но даже так дров хватало только на шатры, где спали, и на буржуйки в лекарских санях. Кухни топили тем, что собирали по дороге. Кара-Булат показал кухарям, что горит сухой конский навоз, если его правильно сложить, и кухари плевались, но складывали. Все спаленные деревни, что попадались в пути, тоже разбирались. А если попадался лесок, то он тут же вырубался. В общем, справлялись, но с натягом.

Третье было то, чего я не ждал.

Кони начали терять подковы. Не по одной, а сотнями. Лёд ниже Казани был другой. Ветер сдувал с него снег до самого стекла, и шипы подков стачивались в разы быстрее. Кузницы на санях не успевали. Десять кузниц на тридцать тысяч коней, из которых полторы тысячи заводных, этого было мало и на Клязьме, а здесь это была капля. Кузнецы ковали от рассвета до темноты, и всё равно каждое утро несколько сотен коней шли неподкованными и скользили.

Я велел Ратмиру выделить из обозных всех, кто хоть раз держал молот, и посадил их к кузнецам подмастерьями. Стало лучше, но ненамного.

А на седьмой день пришёл буран.

Не метель, как на Клязьме, когда снег валит сверху и мешает смотреть. Буран шёл снизу: ветер поднял с левого берега снег, который лежал там неделями, и понёс его над рекой. В тот момент я находился в середине колонны и в какой-то миг полк Шуйского, который находился всего в двухстах шагах, растворился, будто его никогда не было.

Как вы уже поняли, остановить войско я успел. И в плохой видимости я приказал полкам ставить шатры, при этом коней свести в середину. Кто успел, тот поставил. Кто не успел, тот сидел под санями, укрывшись рогожей, и ждал.

Ждать пришлось до утра.

Шатры из воскового полотна держали. Я в этом не сомневался, потому что в Александрийске их пробовали на дожде и на ветре, но не на таком. Ветер бил в стенку так, что колья гнулись, а полотно только хлопало и не рвалось. Внутри было терпимо. Буржуйка грела, Ива за занавеской спала, а я сидел и слушал, как за полотном воет, и думал о тех, у кого шатра нет.