Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 69 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Честно, я хотел бы с ним согласиться. Всё, что он говорил, было правдой. Мехмед действительно не смотрел на веру, когда речь шла о торговле, и действительно помнил про пушки. И если бы речь шла о десяти годах или о двадцати, я бы кивнул и успокоился.

Но я понимал одно. Как только османский флот войдёт в Кафу, русские полки вступят в войну на стороне Крыма. Любовь к Менгли-Гирею тут ни при чём… просто иначе нельзя. И тогда всё, что здесь говорилось про доброе соседство, кончится в один день. А Сулейман-бек, который сидит сейчас за моим столом, ест мой мёд и разглядывает моё стекло, будет по ту сторону.

— Ещё одно, — вдруг сказал бек. — Тридцать стволов и порох, что лежат в Кафе, это последнее, что падишах берёт у вас. Дальше он не станет покупать. Мир с Венецией, и у него довольно своих литейщиков в Стамбуле, которых он привёз из Италии. Я говорю это, чтобы ты не рассчитывал на будущий торг и не обиделся, когда его не случится.

И я выдохнул.

Не заметно, надеюсь. Но выдохнул.

Потому что остерегался одного момента — если бы он не поднял этот вопрос, мне пришлось бы говорить об этом самому. Только представьте в свете сказанного я заявляю: «Больше мы вам оружие не продадим».

Да, это на всех языках мира звучит одинаково. Примерно, как: «Сулейман, теперь мы враги». И он бы всё понял, только дурак бы не понял, коим бек не являлся.

Но благо, он сказал это первым. И теперь между нами не было разрыва, было просто окончание торга, о котором обе стороны заранее знали.

— Понял, — сказал я. — Тогда последняя партия уйдёт по уговору и на этом всё.

Дальше мы говорили о мелочах. О том, как повезут стволы по Волге. О Лёве, которого Сулейман-бек хвалил и сказал, что стамбульские мастера просили его оставить.

Прощались по-доброму, и я вышел проводить его до крыльца.

— Ответ нашего княжества я привезу, когда он будет, — сказал я. — Но придётся подождать, Сулейман-бек. Великая княгиня и Великий князь в трауре. Боярская дума тоже, и созывать её в ближайшее время никто не станет. Сам понимаешь.

— Понимаю, — он приложил руку к груди. — Тогда я подожду письма. Гонец найдёт меня в Кафе. Или на дороге, если я не успею доехать.

Он уже взялся за стремя, и тут я спросил то, что вертелось на языке весь разговор.

— Скажи, бек. Зачем ты рассказал мне про Крым? Про то, что готовится.

Сулейман-бек повернулся ко мне. Улыбка у него была спокойная и чуть усталая.

— Потому что там уже знают, Дмитрий-бей. В Бахчисарае знают… не от меня, у Менгли-Гирея свои уши в Стамбуле. Я всего лишь опередил события. Через месяц ты услышал бы то же самое от любого кафского грека. Войны ещё нет, но обе стороны к ней готовятся. Отчего, думаешь, Менгли-Гирей вернул Литве Канев и увёл войска домой?

Я кивнул, после чего бек сел в седло. Вскоре он и его свита скрылись за воротами, и я сплюнул на землю.

Я не знал про Канев и про отход. Из Крыма и Литвы вести шли долго, и последнее, что докладывал Глав — Менгли-Гирей один, Литва собирает войско у Днепра. Я тогда порадовался и решил, что Литва с Крымом будут лить кровь друг друга напропалую до самой зимы, а мы тем временем займёмся своими делами.

Но что-то пошло не так. Вернее, теперь было понятно, что именно. Мир между Стамбулом и Венецией показал Менгли-Гирею, что султану больше не нужен цепной пёс на Днепре, османы перестанут его поддерживать золотом, а значит, воевать с Литвой не на что и незачем. И хан, скорее всего, заключив мир с Казимиром, развернулся. Отдал Канев, увёл тумены и сел в Крыму ждать флота.