Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 78 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Под утро я всё-таки уснул, и мне приснилась Алёна. Она стояла в дверях бани и молчала, а я всё пытался спросить, зачем она пришла, и не мог открыть рот. Проснулся разбитым… и только после тренировки, на которой я себя гонял до седьмого пота, стало легче.

А ближе к двенадцати часам я выехал на площадь перед Кремлём.

Помост поставили высокий и на нём уже стояла плаха: широкий дубовый чурбан, обитый по краю железной полосой, и рядом с ним второй, пониже, для другого дела.

Палачей было двое. Оба в красных рубахах, оба с закатанными рукавами. Топор у старшего был широкий, на короткой рукояти, и он, пока читали приговор, держал его на плече.

Народу собралось… много. Вся площадь, от кремлёвской стены до торговых рядов, стояла плотно, и ещё сидели на крышах, на заборах, на возах, которые притащили сюда. Но при этом было так тихо, что слышался лай собак на посаде.

На помосте, у самого края, стояли семеро.

Двое рыцарей и пятеро наёмников и литовцев. Руки за спиной, связанные. Рыцарей я велел одеть в их собственное платье, которое нашли в обозе, чтобы каждый на площади видел, кто это.

Великая княгиня стояла на крытом помосте у стены, под навесом, одетая во всё чёрное. С ней Анна, Варлаам, Холмский. Ивана не было. Мария не пустила, и я был с ней согласен. То, что произойдёт сейчас, тринадцатилетнему смотреть незачем. Я стоял ниже, у помоста, вместе с Ратмиром и полусотней курмышских, которые держали оцепление.

Приговор читал Ощера. Сам, не доверив дьяку. Вышел на край помоста с пергаментом, дождался, пока площадь замолчит до конца, и начал. Голос у Василия Ивановича оказался на удивление громкий.

— Божьей милостью Великий князь Московский и всея Руси Иван Иванович, и мать его, Великая княгиня Мария Борисовна, слушав дело сие, приговорили…

Дальше шло по порядку. Кто такие. Откуда пришли. Как шли. Что сделали — умыкнули с государевой земли двух мастеров литейного дела, побили людей, шли скрытно, обходя заставы, чтобы вывезти государевых людей за море. Что взяты с боем. Что под расспросом сознались…

— … и за то воровство и за разбой на государевой земле приговорены к смерти. Немцам, что старшими были, четвертование. Прочим — плаха.

Площадь выдохнула.

Первым взяли Ульриха.

Он шёл сам. Ноги у него после дыбы подгибались, но он шёл. Его подвели к плахе, поставили на колени. Священника к нему не подводили… он был латинянин, а своего у него не было, и креста он не просил.

Палач взял его за правую руку, вытянул её на плаху и разогнул пальцы.

Топор поднялся и резко опустился.

Звук был короткий. Ульрих закричал… и кровь хлынула на пол, палач отшвырнул отрубленное в сторону, а второй палач уже перехватил левую руку и тянул на плаху.

Второй удар пришёлся почти сразу за первым, и я подумал, что палач торопится нарочно, чтобы не давать ему передышки, и что в этом, наверное, есть своё милосердие.

Ульрих после этого перешёл на вой, глухой, с мокрым хрипом, каким воет собака, которую переехало телегой, и пока он кричал, двое подручных валили его набок и тянули за сапог к нижнему чурбану, чтобы вытянуть на дуб ногу. Топор поднялся в третий раз, потом в четвёртый, и где-то между этими двумя ударами он затих, то ли лишившись чувств, то ли оттого, что сердце не выдержало, а мне с моего места было не разглядеть, да я и не старался разглядывать. Старший палач взял его за волосы, приподнял то, что осталось от человека, уложил шею на край плахи и пятым ударом отделил голову.