Книга Рассвет русского царства. Книга 13, страница 4 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

К слову, о Марии Ярославне… мы ведь до последнего хотели скрыть её имя… Свекровь покойного государя, мать удельных князей… такое пятно ложится на весь род. Но ту ночь видели сотни глаз, и слух уже полз по Москве, обрастая небылицами… Получалось, что шила в мешке не вышло утаить. Пришлось сказать, как есть. Вернее… почти как есть.

Первыми вывели братьев.

Языки им отняли накануне, в порубе… Эти двое знали про Тимофея… а человеку на плахе, за миг до топора, терять уже нечего.

Дмитров шёл сам. Прямой, в простой рубахе на морозе… у плахи он нашёл меня взглядом. Не мычал, не дёргался… просто смотрел, пока его ставили на колени. Что было в этом взгляде, я разбирать не стал. Поздно было разбирать…

Меньшой не шёл. Его волокли двое, он мычал, выворачивался, скрёб валенками по настилу…

Топор ударил дважды.

Толпа не радовалась… вот что я отметил. Ни свиста, ни улюлюканья. Москва смотрела молча, истово крестясь… казнили-то Рюриковичей, кровь Калиты. Такое на этой площади случалось нечасто… и каждый в толпе понимал, что время пошло другое.

Потом настала очередь остальных. Тех, кто ломился на моё подворье с копьями. Тех, кто резал рынд у дверей детской… Тех, кто отворял ворота за старухино серебро. Тех, кто таскал её письма и слушал за стенами… Их выводили по четверо. К середине работы площадь замолчала совсем… к концу над ней стоял только стук топора да скрип снега под ногами ката. Пощады не получил ни один. И почти никто, надо отдать им должное, о ней не просил…

Я простоял на помосте до конца. В каком-то смысле именно я виноват во всём этом. Не спаси я Глеба, этого ничего не произошло бы…

* * *

С площади я не поехал в Кремль.

Барс сам повернул к Симоновой обители… хотя кого я обманываю. Это я его повернул…

Краем глаза я видел, как шагах в тридцати позади меня едут Ратмир с Богданом. Потом их нагнал третий всадник… тесть. Никто из них меня не окликнул. Ехали в тишине.

У стены обители мы спешились. Андрей Фёдорович пошёл первым, показывая дорогу… я же шёл за его широкой спиной и смотрел себе под ноги. У невысокого холмика возле самой стены он остановился.

— А тут… — голос его сел. Он прокашлялся, справился. — А тут лежит моя доченька. Алёнушка…

Больше он ничего выговорить не смог. Стоял, сдерживая слёзы… и у него это получалось плохо.

Я подошёл. Крест был добротный, дубовый… Место и правда хорошее…

Ноги подломились сами, и я опустился на колени.

— Я пришёл, — тихо сказал я. — Извини, что так долго… Я отомстил.

Слова закончились. Я стоял на коленях и смотрел на крест… и слёзы уже катились по лицу.

Вдруг, где-то за стеной обители один раз ударил колокол.

— Любимая… — я сглотнул. — Я думал, после этого мне станет легче. Мне ни хрена не легче… Я скучаю. И мне плохо без тебя.

После этого я больше не сдерживался.

Я плакал в голос, не пряча лица…

Тесть стоял рядом, положив руку мне на плечо, и плакал тоже…

В этот момент пошёл снег… густыми хлопьями. Словно Алёна дала понять, что услышала нас.

С казни прошёл месяц… и Москва зажила дальше.

Когда всё закончилось. Некоторое время я чувствовал себя не в своей тарелке. Благо дел навалилось столько, что горевать стало попросту некогда… и, подозреваю, именно это меня и держало на плаву.

Из Кремля я съехал, как только улеглась суета. Подворье к тому времени отстроили… казна расстаралась, как и обещала Мария Борисовна. Крыльцо перестелили заново… по старым доскам я ходить не мог… и объяснять никому ничего не собирался.