Книга Рассвет русского царства. Книга 11, страница 12 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Понятно, — сказал я. — А сами они где?

— Кто?

— Рыбаки.

Дьяк пожал плечом.

— Места те давно великокняжескими стали. Кого выселили, кто сам ушёл. Князья любили там рыбачить и охотиться. Там довольно-таки тихо и укромно, да и вода со всех сторон. К слову, этой зимой его на торгу полно было.

— А мѐня что, зимой ловят? — спросил я. — Почему не летом?

Алексей Федотыч чуть усмехнулся.

— В том-то и диковина, воевода. Мень рыба зимняя. Нерестится подо льдом, в самые морозы, когда другая рыба на дне лежит. Вот и выходит, что он один гуляет, когда всё остальное спит.

— Странная рыба, — сказал я.

— Оттого и слава у неё нехорошая.

— Это в каком смысле?

Дьяк немного помолчал.

— Говорили в старину, что мень рыба нечистая. Нерест в мороз, да ночью, не по-Божьи это. Обычная рыба в тепле и свете мечет икру, а этот наоборот. Вот и прозвали его кое-где чёртовой рыбой. Мол, водяной его пасёт особо, бережёт.

— Водяной, — усмехнувшись повторил я.

— На том острове разные истории ходят. Старые рыбаки говорили, что ночью зимой там огни видели над водой. Будто те сами по себе горят, к берегу плывут, потом гаснут. Люди обходили его стороной. Кто посмелее, выходил посмотреть, но обычно ничего не находил.

— А водяного кто видел? — спросил я. Разумеется, я не верил в них, но прикидывал как в случае чего народ отпугивать от этих мест.

— Нет, конечно, но один раз нашли снасти порванные, да и лодку перевёрнутую. Сам хозяин пропал. — Он сделал паузу. — Тело потом нашли в заводи, далеко от острова. Как занесло его туда так никто и не понял.

Я промолчал.

— Ещё рассказывали, — продолжил дьяк, — что до крещения там капище стояло. Воде молились, рыбе, зиме. Потом, понятно, всё снесли, но место то осталось. Земля там странная в одном углу — ровная очень, как будто выравнивал кто. Деревья вокруг стоят, а в том круге — нет ничего. Трава летом другая, темнее. Старики говорили, что живое что-то под землёй.

— «Или просто плохой дренаж», — подумал я.

— А кроме водяного и нечистой рыбы, больше ничего? — спросил я.

Дьяк ненадолго задумался.

— Было предание, — наконец продолжил он, — что на острове раз в семь лет зимней ночью слышен плеск, как будто сеть тянут из воды, но никаких рыбаков нет. Некоторые считали, что это мёртвые рыбаки возвращаются, проверяют свои снасти. Другие говорили, что водяной сам хозяйничает, напоминает, что это место его.

Я кивнул.

Старые истории, как я уже сказал, интересовали меня только с практической точки зрения. Если местные обходят остров стороной из-за водяного и синих огней, то любопытных зевак у меня под стенами будет меньше.

Я остановил Искру, оглядел пологий берег.

Река Москва была широкой. В разы шире, чем я её помнил по своей первой жизни.

Хоть лёд стоял на первый взгляд крепко, но никто из нас не думал на него соваться.

От берега до острова было примерно пятьдесят метров, может, чуть больше. Здесь река была шире Суры, и мне это нравилось. Шире, значит, течение равномернее и плотину можно ставить с меньшим риском, что её снесёт в первый же ледоход. Остров лежал посреди воды длинным, чуть изогнутым языком, и деревья на нём стояли плотно, особенно с дальнего края.

Я прошёлся вдоль берега вправо, потом влево. Смотрел на то, как сужается русло, где у острова образовывались заводи.