Книга Рассвет русского царства. Книга 9, страница 44 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Эти земли будут розданы московским дворянам. Но не как наследственные вотчины. Они сядут здесь как помещики.

Пронский нахмурился, не скрывая удивления. Разница была колоссальной. Вотчинник сидит на земле отцов, плевать он хотел на князя, если его амбары полны. Помещик же получает землю исключительно за службу. Перестал служить, предал, сбежал, земля возвращается в казну. Я понимал, что Мария Борисовна может поперхнуться от такой наглости, но попытаться перестроить саму основу государственного управления стоило.

Новгород далеко находился от Москвы, и можно было попробовать внедрить этот опыт здесь, а потом перенять его на остальные земли. Я прекрасно понимал, что в будущем это может стать крючком, на котором будет надёжно висеть новая знать.

— Записали? И последнее на сегодня. Перепись населения. Месяц сроку.

Дьяки перестали писать.

— Дмитрий Григорьевич, — осторожно начал Пронский. — Месяц? Это же невозможно. Новгородские земли огромны. Зачем такая спешка?

Я наклонился к нему.

— Затем, князь, что без точных данных о том, сколько здесь дворов, сколько душ и сколько дойных коров, мы не можем знать, как справедливо собирать подати. Как планировать оборону города? Как предотвращать голод зимой, если не имеешь понятия о количестве ртов? Каждый двор должен быть в книгах, — закончил я озвучивать свою мысль.

Я видел, как дьяки скривились. Они смотрели на меня и прекрасно понимали простую схему, которая сейчас выстроилась в этой душной комнате. Я тут начальник, и я считаю себя умным. А они должны просто выполнять приказ, даже если считают мои требования безумием. Как и то, что я отрезаю их… да ИХ, от огромной кормушки.

Через три дня кипа пергаментов лежала на столе в покоях Марии Борисовны.

— Вот новые законы для Новгорода, — сказал я.

Она кивнула на стопку.

— Оставь. Мне нужно время это изучить.

Я спорить не стал. Желудок давно уже сводило от голода. Оставив правительницу наедине с будущим новгородского государственного устройства, я спустился на первый этаж, где Микита уже расстарался и выставил на стол миску горячей похлёбки с мясом и ломоть ржаного хлеба.

Когда я вернулся в покои Марии Борисовны, она уже сидела за столом, сцепив пальцы в замок поверх грамот.

— Жёстко ты начал, Дима, — произнесла она, даже не глядя на меня. — Очень жёстко. Помещики… урезанное вече… торговый приказ. Новгородцы взвоют от такого ярма. — Она посмотрела на меня. — Я ждала, что ты будешь прислушиваться к дьякам. Среди них были вполне умные мужи. Но это, — показала она на стол, — это они придумать не могли.

Я подошёл к окну и посмотрел на двор.

— Пусть воют, — поворачиваясь к ней ответил я. — Главное, чтобы исправно платили и законы соблюдали. Через пять лет они к этому привыкнут и перестанут дёргаться. А через десять будут с пеной у рта утверждать, что так в Новгороде было всегда.

Мария Борисовна несколько секунд смотрела на меня не мигая. Затем уголок её губ едва заметно дрогнул, и она придвинула к себе чернильницу.

— Жаль, что ты успел жениться, Дима… очень жаль.

Я сделал вид, что не услышал этих слов, и после того, как она подписала пергаменты и скрепила Великокняжеской печатью, я забрал их и ушел к себе в комнату.

В тот же день указы разлетелись по Новгороду. Глашатаи на площадях срывали глотки, зачитывая длинные свитки с великокняжескими печатями, а гонцы умчались по трактам, разнося новые законы по всем новгородским землям.