Книга Рассвет русского царства. Книга 6, страница 119 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Это был мой ход. Большинство этих воинов, дворян, да даже детей боярских, служили не за идею «старины» или «Лествичного права». Они служили за землю. Земля кормила их, давала возможность купить коня и доспех. Отбери у служилого человека надел, и он никто. Служилый класс гордился своим положением. И стать холопом, да не одному, а со всеми родными, это был позор.

Я видел, как зашевелились, запереглядывались сотники. У многих на той стороне были братья, кумовья, сваты. Весть о конфискации полетит через реку быстрее стрелы. И заставит задуматься крепче, чем любые призывы к совести. Собственно, на это и был расчёт.

— И последнее, — Мария Борисовна отступила на шаг, давая место высокой фигуре в золоченом облачении. Именно его приезда мы, собственно, и ждали. Митрополит Филипп, до этого стоявший в тени, вышел вперёд.

— Властью, данной мне Богом и Святой Церковью, — прогудел его старческий голос. — Я свидетельствую, клятва, принесённая Ивану Ивановичу, нерушима. Нарушивший её, попирает крест.

Он развернул свиток.

— Анафема! — прогремело под сводами. — Анафема Андрею Углицкому и Борису Волоцкому, и всем, кто потворствует им в братоубийственной смуте! Да будут они прокляты в сем веке и в будущем! Да не будет им прощения ни на земле, ни на небе! Да отвернется от них Господь, и да не примет их земля русская!

Люди, собравшиеся в шатре, пошатнулись, словно от удара. Многие истово перекрестились, бормоча молитвы.

Воевать за деньги, это одно. Предавать, ну тоже всякое может случиться. Но воевать под анафемой… Для средневекового человека это было страшнее смерти. Смерть — это конец тела. Анафема — это вечная гибель души. Это означало, что, если ты падёшь в бою за «проклятых князей», тебя даже не отпоют.

В шатре находился один из моих дружинников, который ждал моего сигнала. И он громко спросил из задних рядов.

— Это что ж получается, — спросил он, — воинов, пошедших за князей Углицкого и Волоцкого, после гибели зароют в гробы за оградой кладбища, и черти утащат их душу прямо в пекло?

— Так и будет! — тут же откликнулся на вопрос митрополит. — Но вам-то не о чем переживать! Вы служите правому делу, и Господь дарует нам лёгкую победу над изменниками государевыми! — после чего перекрестил толпу, и встал позади Марии Борисовны.

Я видел страх в глазах собравшихся. Филипп сделал своё дело. Он вбил последний гвоздь в крышку гроба сомнений. Те, кто ещё колебался, теперь вынуждены были выбрать сторону. И сторона эта была там, где крест и спасение души.

В этот момент я поймал себя на мысли, что нам очень повезло, что Филипп на нашей стороне. Без него было бы куда труднее.

Совет закончился в тяжёлом молчании. Командиры расходились, не глядя друг другу в глаза, переваривая услышанное.

Я задержался у выхода, пропуская поток людей. И вскоре ко мне, озираясь по сторонам, подошли двое. Они представились, после чего сообщили, что служат во Владимирском полку, начали выкладывать с чем пожаловали.

— Боярин Дмитрий, можно слово?

— Говорите, — я кивнул, внимательно глядя на них.

— Мы тут… слышали про указ княгини. Про три дня и прощение.

— Слышали, — подтвердил я. — И что?

— Мы бы хотели послать весточку на тот берег, — второй сотник понизил голос почти до шёпота.

— Наши там. Две сотни. Ушли сдуру, вслед за муромцами. А теперь наверняка пожалеют.