Книга Рассвет русского царства. Книга 5, страница 37 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Тогда я закончил занятие пораньше. И когда Инес ушла, я прямо спросил у них.

— Вы что… ни разу с женщиной не были?

И мне даже не надо было слышать ответа, у этих троих всё на лице было написано. Честно, закралась мысль исправить это дело, но потом сам спросил себя. — «А мне это надо?» Пусть сами набивают свои шишки.

А ещё через несколько дней представился случай, будто его специально кто-то там наверху подгадал.

Я сидел в горнице, проверяя поступление денежных средств и распределял жалование своим дружинникам и рабочим, как вдруг во дворе поднялся шум. Послышались чьи-то крики, и какая-то возня у ворот.

Выйдя на крыльцо, я увидел женщину, которая пыталась прорваться через караульных, а те её не пускали. Она выла, цеплялась за кафтаны дружинников, падала на колени.

— Что происходит⁈

Женщина, увидев меня, рванулась с такой силой, что оставила в руках охранника свой платок, и подбежала к крыльцу, рухнув в грязь. Присмотревшись, я узнал жену гончара, тётка Аксинья.

— Дмитрий Григорьевич! Господин! Спаси! — заголосила она. — Дочка моя, Настасья… Помирает! Со вчерашнего вечера мучается, родить не может!

Я спустился по ступенькам, помог ей подняться.

— А повитуха что? Где Степанида?

— Была! — заголосила Аксинья. — Махнула рукой, сказала, не жилец она, плод застрял, не идёт! Ушла она! Сказала, на покаяние готовить! Спаси, Христа ради, ты ж мёртвых с того света достаёшь!

Я на секунду замер. Спрашивать, почему меня не позвали раньше, было глупо. Стыд, традиции, страх… Но теперь, когда надежды не осталось, прибежали ко мне.

— Ратмир! — крикнул я. — Инес и Матвея ко мне! Живо! — А сам поднялся на второй этаж и собрал свой инструмент, спирт и положил в мешок чистые простыни! После чего спустился вниз, где меня дожидалась Аксинья.

— Веди!

Мы встретились с Инес и Матвеем уже у забора гончарова двора.

— Что там? — коротко спросила Инес.

— Похоже на затяжные роды. — Я сделал паузу. — Матвей, ты нужен для силы, если придётся держать. Инес, ты моими руками будешь, если я не пролезу.

— Где она? — спросил я гончара, который сидел на колоде и безучастно смотрел в одну точку, видимо, уже попрощавшись с дочерью.

— В бане… — махнул он рукой в сторону закопчённого сруба в углу огорода.

Я рванул дверь предбанника, сразу окунувшись в удушливую жару. Пахло распаренными берёзовыми вениками, потом и гарью.

Мы зашли в саму мыльню. Света было мало, только тусклый свет из крохотного окошка под потолком да лучина в углу.

На полу, на ворохе грязного тряпья, лежала молодая женщина. Рядом с ней, упёршись в земляной пол и потолок, стоял гладкий, отполированный годами шест. За него обычно держались бабы, когда тужились, повиснув на руках, чтобы гравитация помогала.

Но сейчас женщина за него не держалась. Сил у неё не осталось вовсе. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, мокрые от пота волосы облепили серое лицо. Она даже не кричала. Только тихо, монотонно скулила, как побитая собака.

Я быстро огляделся. Антисанитария полнейшая. Тряпки серые, вода в шайке мутная.

— Матвей, света! Больше лучин! — скомандовал я, закатывая рукава рубахи. — Инес, спирт на руки, быстро! Аксинья, чистую воду неси, кипяток!

Я опустился на колени рядом с роженицей. Она приоткрыла мутные глаза, но, кажется, даже не поняла, кто перед ней.