Книга Князь Андер Арес 12, страница 108 – Тимофей Грехов

Иллюзия с пергаментом ещё стояла, и на нём светились нули. Я завис рядом с ней, на высоте метров пятидесяти, в серебряных доспехах, с крыльями, и посмотрел вниз.

Внизу было море народа.

Площадь была забита до Васильевского спуска, и дальше, по Тверской, по набережной стояли люди, которым площади не хватило. Десятки тысяч. Над ними висели экраны, в воздухе кружили вертолёты, и с крыш ГУМа и Исторического музея на меня смотрели объективы камер и оптических прицелов снайперских винтовок.

У Мавзолея поставили трибуну, и на ней я увидел президента, в тёмном пальто. Рядом с ним стояли глава администрации, пресс-секретарь, министр здравоохранения, министр обороны, директор ФСБ. Чуть в стороне держался Лебедев. Дальше шли ряды: депутаты, губернаторы, генералы и целая колонна людей в гражданском, немолодых, с лицами, которые я видел на обложках научных журналов и в титрах документальных фильмов. Академики, конструкторы, врачи, инженеры.

К слову, омолаживать их я не собирался.

Пришёл я к этому не сразу, врать не буду. Поначалу раздавал молодость легко… президентам, председателям, их жёнам, и считал, что делаю всё правильно. Возможно, так оно и было в тех условия, но потом энергия во мне полезла через край, молитвы пошли потоком, и я как-то ночью, над очередным госпиталем, поймал себя на простой мысли. Что я вмешиваюсь в природу мироздания и, если я не остановлюсь, поплачусь. Откуда появилась эта мысль я не знал, но она была настолько сильной, что я сильно задумался, а стоит ли рисковать?

Помимо людей на трибуне, на площади стояли больные.

Их отделили от толпы, выстроили ближе к Мавзолею, и там собралось всё, что есть на планете. Индийские семьи в ярких тканях, с детьми на руках. Чернокожие женщины в белых платках, привёзшие своих стариков из Африки. Китайцы аккуратными рядами, с одинаковыми сумками. Арабы в белом. Латиноамериканцы шумной кучей, поющие что-то своё. Молчаливые европейцы. И русские, тысячи русских, на носилках, в креслах, на костылях, с капельницами, которых держали родственники.

Я расправил крылья и заговорил, усилив голос магией так, чтобы он дошёл до последнего человека на Тверской.

— Я пришёл, как обещал. Сегодня я помогу всем, кто пришёл сюда за исцелением. Но омолаживать я больше не буду. Никого. Возраст даётся человеку не в наказание, и я не стану больше его отнимать.

По площади прошла волна, гул, какой идёт по лесу от ветра.

И на трибуне президент поднял руку. Без крика, совершенно спокойно, как просят слова на совещании, и посмотрел на меня.

Я спустился, встал на трибуну рядом с ним, сложил крылья и накрыл нас двоих чарами тишины. Камеры могли снимать сколько угодно, читать по губам им было не с чего, потому что их я тоже закрыл лёгкой рябью в воздухе.

— Говори, — сказал я.

— Михаил, — сказал президент. — Я не прошу за себя. И за политиков не прошу, ни за одного из них.

Я, наклонив голову, ждал продолжения.

— Там, — он кивнул на колонну в гражданском, — стоят люди, которым за семьдесят и за восемьдесят. Они всю жизнь работали на то, чтобы страна летала в космос, лечила рак, строила реакторы. Они знают то, что не записано ни в одной книге. Это в головах. Умрёт человек, и с ним умрут двадцать лет работы, которые никто не повторит. Я не прошу вернуть им молодость ради них. Я прошу вернуть их стране. Дайте им ещё тридцать лет, и они передадут то, что знают. Обучат. Доведут до конца. Вы сами говорили в прошлый раз: потратьте возвращённое время на людей. Они потратят. Ручаюсь за них.