Книга Князь Андер Арес 12, страница 93 – Тимофей Грехов

Молча.

Дверь спальни закрылась, и халат с меня слетел раньше, чем я успел что-то сказать. Меня уложили на спину так, как укладывают провинившегося, и все свои претензии, которые Соня у бассейна не сочла нужным высказать, она высказала здесь.

Она сидела на мне сверху, двигалась медленно, а потом быстро, а потом снова медленно, и на каждом движении объясняла мне, что она думает про мужчин, которые пялятся на других баб.

— Понял? — спросила она, наклоняясь ко мне.

— Понял, — честно ответил я.

— Что ты понял?

— Что водное поло, это вредный вид спорта.

— Неправильно, — сказала Соня и ускорилась.

Правильного ответа не существовало. И, ей-богу, если бы за каждое неправильное меня наказывали так, я бы ошибался по расписанию.

Дом уснул ближе к четырём утра.

Разбрелись все, как и в первую ночь. Кто-то наверх, кто-то в бильярдную, кто-то так и остался спать на диване у камина. Я подождал, пока стихнет последний голос в караоке, подождал, пока Соня рядом уснёт, и тихо поднялся.

Потом наложил чары иллюзии, полную невидимость и вышел в коридор.

Дом я обошёл целиком, комнату за комнатой.

Работал я быстро. Кузьма спал на спине, с девушкой под боком. Два межпозвонковых диска, которые к пятидесяти годам посадили бы его в кресло, я перестроил за минуту. У Грача были кисти. Пулемёт бьёт по рукам так, что суставы к тридцати пяти превращаются в хлам, и Грач уже сейчас по утрам не мог сжать кулак. Я вернул ему хрящи. Тихому вернул слух. Снайпер с контузией, у которого правое ухо слышало вполовину, и который два года притворялся, что просто не хочет разговаривать. У Бати оказалось сердце — пятьдесят два года, двадцать лет за баранкой, три года под обстрелом — и сосуды, которые я тоже почистил. У Малого в бедре остались два осколка, которые хирурги решили не трогать. Я растворил их и вывел из тканей. Морж носил в голове последствия декабрьской контузии, и головные боли, из-за которых он и пил. Клык, наш стоматолог, три года ставил катетеры под обстрелом, и у него начали трястись руки, чуть-чуть, но для человека, который собирался вернуться к бормашине, это был приговор. Я исцелил и это. Лому, шахтёру с Распадской, я почистил лёгкие. Их посадила ещё шахта, а фронт довершил. Якуту, Скифу, Штырю, Джокеру и остальным досталось по мелочи: рёбра, колени, старые переломы, желудки, убитые сухпаем.

С девушками тоже пришлось поработать.

Не всем, но некоторым. У той, что весь вечер сидела с Батей, я нашёл щитовидку, которая через год дала бы о себе знать всерьёз. У брюнетки, с которой ушёл Лом, желудок был испорчен. У двоих обнаружились женские болячки, о которых они и сами не знали

А дальше я сделал то, о чём никому и никогда не расскажу.

Я скорректировал мышление парней.

КЛЯНУСЬ! Никакого насилия над личностью, ничего лишнего. Просто у каждого из этих людей в голове стояла та настройка, которую поставила война, и с ней в мирной жизни делать нечего. Я приглушил реакцию на резкие звуки, чтобы человек не падал на пол от хлопнувшей двери. Я убрал тот рефлекс, что заставляет искать глазами небо, стоит где-то зажужжать мопеду. Я снял с них кошмары, которые крутились многие ночи, и придавил тягу к бутылке, которой они эти кошмары глушили. И у каждого я вытащил наверх то, что у него и так лежало неглубоко. Кузьме баню, которую он собирался строить в Прокопьевске. Малому университет, куда его восстановят осенью. Бате внука, которого он ни разу не держал на руках. Моржу свадьбу сестры и Беса, которого он туда позвал. Клыку кабинет с бормашиной, Профессору его класс, где стоит запах мела. Пусть просыпаются с этим.