Книга Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2, страница 119 – Николай Новиков

И из-за угла ближайшего склада вываливается пьяный матрос. Меня он не замечает, тварь тоже, и мочится прямо в канал, прямо с ходу, долго и со вкусом!

— Гре-е-етхен, Гретхен из Альтенбу-у-урга, у тебя в кружке дно, а в сердце… ик… пиво!

Допев до места, которое ему самому понравилось, матрос натягивает штаны, поворачивается и уходит туда же, откуда пришёл. И… всё. Он реально либо не заметил трёхметровую херню у тёмной воды, либо достаточно умён, чтобы притвориться.

Я выдыхаю так громко, что, наверное, слышно в самом Альтенбурге… где бы тот ни был!

— Нет, ждать я его тут не буду, — говорю я вслух и поворачиваюсь к твари, — Веди к нему.

Тварь поднимается с колен без единого звука, хотя доски под ней те же, что под мной. То есть они ДОЛЖНЫ скрипеть… да хоть какой-то звук издавать! Но нет, не издают.

Она развернулась и пошла в сторону домов, уже смотря на крыши.

Таз Августины я подхватываю под мышку, но тут же думаю и ставлю обратно. Раз тварь собралась по крышам, то и мне дорога наверх, а на крышах медный таз звенит на весь город! Утром я за ним вернусь… если доживу. Без таза Августина меня всё равно убьёт, если не поверит, что алкаш охранник пропил.

За складами тварь подходит к кирпичной стене, цепляется длинными пальцами за выбоины в кладке и уходит вверх без малейшего усилия. Так ловко, так легко, будто у неё вообще веса нет!

Погоди, а вдруг реально нет? Доски же тоже не скрипели! Но масса от неё прям «ощущается», как и от любого большого объекта рядом. Может в этом и сила лунных тварей? Или конкретно этой? Контролировать свою массу

Через пару секунд она уже стоит на крыше и ждёт. Ещё смотрит так вниз, мол, чего это я там копошусь. Показушница!

Мне туда по водосточной трубе. А труба мокрая, холодная и скользкая! Фу! Руки по ней съезжают, и я ругаюсь шёпотом… и снова съезжаю… и снова ругаюсь!

— Когтей бы мне сюда… хоть парочку… — шиплю я на ржавый шов, — Держись, зараза!

Тело Леонарда лазить умеет хуже, чем мне привычно, зато кое-что кошачье в нём уже успело прижиться, потому что на крыше я оказываюсь быстрее, чем сам от себя ждал! Хоть что-то за сегодня вышло с первого раза!

Дальше мы идём по крышам через весь ночной Салтмор. Тварь идёт впереди, бесшумно перетекает с одной крыши на другую, а на проулках берёт разгон и перелетает. И черепица под ней не звякает ни разу! Вот это реально уже стрёмно. СКОЛЬКО людей не знает, что у них на крыше вот такая вот тварь бежит. И я даже не про себя!

Да кого там. А вот Я… конкретно Я — знаю, когда такие твари вокруг моего барьера? Нет. А они есть.

Я иду следом, и черепица под моими ботинками звякает за двоих.

— Тише ты, тише… — шепчу я черепице, — Не звякай!

Через проулки я прыгаю с молитвой, приземляюсь с грохотом и каждый раз жду, что кто-нибудь высунется из окна. Никто не высовывается. Ну и правильно, у них тут и без меня забот хватает.

Город ночью не спит. Я это вижу, потому что сверху видно в окна, а занавески, оказывается, нужны не всем.

В портовом кабаке ещё горит свет. Хозяин сгоняет со столов последних клиентов, шлёпая тряпкой по спинам, а один из них, уже лёжа щекой на столешнице, тянет всё ту же Гретхен из Альтенбурга. Песня, выходит, общенародная, и пострадал от неё весь порт. И мои уши.

В окне второго этажа женщина ходит по комнате и качает младенца. Младенец орёт так, что любой мартовский котяра позавидует! Мать что-то шепчет ему на ухо и зевает так, что я отсюда пересчитываю зубы.