Книга Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2, страница 60 – Николай Новиков

— Зачем?

— Она из культа Луны. У неё в голове их лица, их подвалы, их флейты. Церкви же пригодится? А у меня эта культистка, скажем так, под рукой.

Про Люциана ни слова. Одного «желудочного» постояльца для первого разговора хватит.

— Разумно, — произносит Освальд медленно и после паузы добавляет, — Очень разумно для мальчишки, который месяц назад меча поднять не мог.

— Я быстро учусь.

— Мхм… я заметил.

Заметил он. Знаем мы, что ты заметил!

Я подаюсь вперёд, локти на стол. Вот теперь самое интересное.

— А теперь вопрос. Честный. Ты был в моём сне. Видел ВСË. Слышал, как меня назвала та тварь. Видел, как я играл на флейте мёртвой бабы, которую в жизни в руках не держал. Ну, флейту в смысле. И Штерн меня до сих пор не сжёг, — выдерживаю паузу, — Значит, ты ему рассказал не всё. Почему?

Освальд берёт со стола кусок мела. Вертит в пальцах, и смотрит уже не на меня, а на вытертый круг на полу. Долго, но я не тороплю. Лицо у него остаётся каменным, только мел перекатывается по костяшкам туда-сюда.

— Знаешь, сколько я хожу по чужим снам?

— Много.

— Дольше, чем ты живёшь, — ровный, усталый голос, — И каждый год в них хуже. Раньше людям снились мёртвые матери и экзамены. Теперь снятся твари. В каждом третьем сне тварь. Ты же, надеюсь, знаешь, что с недавних пор у Церкви есть отдел исключительно по кошмарам и снам? И стоило начать в нём работать… как я словно каждый день окунаюсь в прорубь дерьма. Всё хуже… хуже… и хуже.

Ни дрожи, ни пафоса. Погоду так сообщают.

— Мир трещит, Эшкрофт, — поднимает он взгляд, — Магия увядает: молодые слабее стариков, ритуалы, что работали сто лет, перестают работать. А тварей с каждым годом больше. А нас меньше.

Мел замирает в пальцах.

— Семьи у меня нет. Не было и не будет. Всю жизнь служу Церкви и на службе умру. Моя цель — защищать мир. Буквально. Не Церковь. Не догмы. Мир. Человеку же нужна цель в жизни, так? У меня вот такая.

Молчу. Вот тут как-то шутить не тянет. Редкий случай в моей жизни, между прочим.

— И если всё настолько дерьмово, то человечеству нужен другой инструмент, чтобы выгребать это дерьмо. Пусть даже он весь сшит белыми нитками.

— Я?

— Ты.

— Обидно, — вздыхаю я, — Я думал, хотя бы серые.

Уголок его рта дёргается. Мне показалось? Нет, точно дёрнулся. Миллиметр, не больше. На этом всё, больше он мне ничего не подарит.

— Я буквально оставил тебя тогда в живых, — сказал он, — Да, безусловно, из личной симпатии тоже — мне кажется, Леонард, на службе мы найдём общий язык. Но главное… из надежды. Обычной надежды, что чудовища есть не только у врагов, но и появилось у нас. Что времена Героев, времена вашего предка… могут вернуться. Ведь если не вернутся… — вздыхает он, — Ну, люди сказок больше не напишут. Это очевидно уже всем, и пока нет поводов думать, что у человечества есть шанс.

— А со мной, думаете, будет?

— Надеюсь. Я просто надеюсь. А если нет, и ты же это человечество добьёшь… ну… хоть мучаться меньше будем. Плюсы, — хмыкает он, — Одно условие. Найдёшь что-то о тварях, о культах, о том, что к нам лезет — расскажешь мне первым. Не Штерну. Не Кроу. Мне.

— А ты?

— А я сделаю так, чтобы ты дожил до того, как это пригодится.

Протягиваю руку через стол.

— По рукам!

Ладонь у него сухая, жёсткая, в меловой пыли. Но… крепкая.