Книга Кусадьба. Требуется горничная!, страница 47 – Анастасия Буянкина

С точки зрения магии — безусловно, можно, хотя подобное под запретом уже много веков. Сотри человеку часть воспоминаний — и вся его жизнь перекроится, из ладно скроенной истории обернётся нелепым лоскутным покрывалом. Кроме того, наш разум склонен… скажем так, заполнять пробелы. И далеко не всегда чем-то полезным для нас самих.

Подозреваю, Виктор сейчас подумал о том же самом — о перевороте. Он, в конце концов, стал свидетелем тех событий, пусть и был тогда ребёнком. После такого хочешь не хочешь, а начнёшь ненавидеть магов. Со временем, верно, чистая ненависть уступила место холодной неприязни, но суть-то одна.

На миг мне стало жаль Николину. Все мы вынуждены жить под тяжестью былых веков, а Темнотищевы-младшие успели на собственных шкурах прочувствовать, что значит потерять всё и из всеми почитаемых аристократов превратиться в изгоев. И вот вроде бы Виктору и его семье удалось начать новую жизнь, тихую и спокойную. Николина, должно быть, расслабилась, подумала, что теперь можно оставить позади прошлое и открыть новую страницу.

И столкнулась с Бозо.

Интересно, чья была инициатива — и что Николина подумала, когда узнала, что перед ней один из самых известных магов Нирля? Пыталась ли она отвергнуть его или, напротив, бросилась в омут с головой?

Какое-то время мне удавалось думать об этом как посторонней, случайной наблюдательнице — а потом пришла боль. И я едва не улыбнулась, когда Виктор жестом велел Николине пройти в гостиную.

Алеко и Васса так и остались сидеть за столом. На лице первого читалось нескрываемое беспокойство, в то время как вторая делала вид, что нет ничего интереснее царапин на столешнице.

На кухне остывал яблочный пирог по матушкиному рецепту.

Следующие несколько дней в кусадьбе Темнотищевых прошли спокойно. В первую очередь — потому, что Николина пережила довольно неприятную, судя по всему, беседу с отцом и выходила из своей спальни только поесть. Алеко молча выскальзывал из дома каждое утро сразу после завтрака, а перед обедом возвращался. Я догадывалась, что он где-то работает, но расспрашивать не стала.

Впрочем, я вообще особо не открывала рта. Предпочитала слушать и наблюдать. Лезть в Алеко с вопросами в первый же день, едва приступив к своим обязанностям, было большой ошибкой. Что ж, следующего раза не будет.

Ежедневно уходил на работу и Виктор. Из-за него я вставала с рассветом, чтобы приготовить завтрак: он ел раньше всех и сразу же покидал дом. Вторую порцию уносил с собой, и я клала побольше, но всё равно возвращался к ужину голодным донельзя. Уверена, лишь воспитание по правилам старой знати не позволяло ему жадно набрасываться на еду.

Что до Вассы, она предпочитала дни напролёт проводить у себя. Бесконечно писала, то и дело комкая листы и бросая их во внушительную мусорную корзину. Кое-что, видно, получалось таким, как она хотела — и тогда я слышала из комнаты самой младшей Темнотищевой негромкое и довольно чистое пение. Воображение рисовало, как Васса кружится по комнате, прижимая к себе стопку исписанных листов, и мне очень хотелось увидеть подобную картину собственными глазами — но лезть к ней я, естественно, не стала.

Николина же замкнулась в себе, сделалась угрюмой и немногословной. Судя по их коротким, обрывочным разговорам с Алеко, которые мне довелось подслушать (некоторые — случайно), она так и не сказала Виктору, с кем встречается, и собиралась молчать дальше. По крайней мере, уберегла отца от инфаркта. В его-то двести четырнадцать, да простят меня боги…