Книга Тайна мононокэ с холма Баккэ, страница 42 – Миюки Асаба

— Что такое?

— Твоя матушка жаловалась на пьяниц… потому что, пока ты не родился, учитель Янагида уж очень любил припасть к чарочке, меры не знал. Ох она настрадалась!

Соитиро выпрямился: он ничего подобного прежде не слышал. Захмелевшая голова похолодела.

Молодой человек всегда считал, что родители души друг в друге не чают и умерли вместе, потому что один не смог без другого, вот и утянул второго за рукав… А тут такое.

— Неужто… отец буянил, когда напивался?

Для Соитиро отец всегда был идеалом, к которому нужно стремиться, он уважал его больше всех на свете. Видел только любимцем учеников и соседей.

Пока молодой мастер пытался прийти в себя, Эсима, все так же неудержимо хохочущий, опрокинул еще чашечку саке.

— Нет, он лил жалобные слезы.

— А?!

Самон прыснул со смеху и отвернулся.

— Сомневаюсь, что ты помнишь, но в Ёцуе вас замучили долгами. Учитель ни словом о деньгах не обмолвился и встречал каждый день с улыбкой, но, думаю, этот груз тяжестью лежал у него на душе. До того как появился ты, он давал много уроков в соседних додзё, и если его там угощали, то потом лил слезы в три ручья. Жаловался, мол, что обязан осчастливить женщину, которая согласилась выйти замуж за такую бестолочь, а наступил век, когда самураю и оружие запрещено держать в руках. Проплывет ли, мол, по бурному течению времен утлый челник болвана, который ничего больше не умеет, кроме как мечом махать? Надо, мол, как-то держаться, жену как-то осчастливить. Сколько раз я от него все это выслушивал! Учителя в других додзё даже специально подпаивали «плаксу учителя Янагиду» смеха ради, так что домой он возвращался уже весь красный, с опухшими глазами, вешался супруге на шею на пороге – и опять за свое. Натерпелась, бедняжка! Но как узнали, что ты у нее под сердцем, он тут же прекратил. Видимо, решил, что не до пьяных слез теперь.^[61]

— Гм…

В голове не укладывалось. Да не может быть, что правда.

— Я-то гадал: что за стальной сверхчеловек – отец Соитиро Янагиды? А оно вот что! Человек как человек, которому не чужды ни смех, ни слезы.

— Похоже… что так.

— Жизнь такая у человека: то смеяться, то плакать. И ты, конечно, тоже человек. Ни за что об этом не забывай! – снова лучезарно заулыбался Самон, заказав еще саке и закусок.

За чашами с ивой и лягушкой зажурчали и беседы о былом. Эсима рассказывал о «учителе Янагиде» такое, что Соитиро невольно сомневался в его словах, но оттого интереснее ему было хоть разок вместе выпить и послушать, что еще расскажет мудрый товарищ. Даже жалел, что после окончания школы отказался идти.

Постепенно разговор перешел на тот день, когда Эсима покинул «Сисинкан». Может, Соитиро даже сам о нем спросил, когда из-за саке граница между сном и явью размылась.

Эсима родился в деревеньке близ Хамамацу, большинство жителей которой так за всю жизнь ни разу и не выбирались за пределы села. Он, однако, был не таков: захотел посмотреть мир и поехал в столицу, сдал экзамен на полицейского и поселился в Синдзюку. Начал ходить в «Сисинкан» в Ёцуе, и эти дни вспоминал как счастливейшую пору юности.

Но когда додзё достигло расцвета, с малой родины начали приходить письма с настойчивым требованием вернуться. Там прошла эпидемия бери-бери, рабочих рук не хватало.

— Мне совершенно не хотелось возвращаться. Понимал, что поступаю своевольно, да только кто же решится бросить такую привольную жизнь? Но когда не стало учителя Янагиды… Я осознавал, что возглавить додзё как помощнику мастера, даже только на время, – значит потерять прежнюю свободу. А если дела на родине пойдут совсем плохо и мне волей-неволей придется уехать? Я бы вас страшно подвел. Ты был совсем юн, но отличался природным дарованием к кэндзюцу, и с тобой оставалась умница Хисако. Я рассудил, что остаться – равносильно тому, чтобы встать на пути у законного наследника. Потому не время медлить, надо уезжать как можно скорее…