Книга 13 минут радости, страница 73 – Евгения Батурина

Вместо досады на Бестужева я на секунду почувствовала нежность к Дагирову. Он очень скучал по родителям, и брату, и другому брату (всего трём братьям, двое из них близнецы), но не мог поехать в Хасавюрт до конца зимней сессии…

Электричка вдруг резко встала, и через нас начал пробираться народ, желающий выйти в Подольске. Я тоже чуть там не вышла против воли – утянуло потоком, – но Митя Завадский вернул меня к своим, как до этого вернул Алейник. И придерживал рукой до верности, пока все подольчане не покинули поезд.

После них в вагоне стало заметно свободнее. Настолько, что мы с девчонками переместились из тамбура ко второму ряду деревянных скамеек и даже сели вшестером.

— О, как удачно, – обрадовалась Светка Пронина. – Ладно, Бестужев, где бы ты ни был, я тебя прощаю!

Я затолкала под сиденье, насколько могла, рюкзак с ежом, переданный Митей через чужие головы, и подумала хмуро: а я? Прощаю ли Бестужева? Того, про которого так мучительно, как дура, целый месяц что-то решала и которого теперь увижу в следующем году? Да и то, если его родственники не напьются…

Девчонки, не знающие ничего про меня и представителя дружного клана Бестужевых, давно сменили тему и обсуждали политику: такое бывало в конце девяностых. Светка Пронина постоянно обращалась к Мите Завадскому, как к энциклопедии или информагентству. Он стоял в проходе рядом с ней, напротив меня, в наушниках и всё ещё пытался слушать музыку, но Светка то и дела трогала его за руку и задавала очередной вопрос: а Австрия в Шенгене или нет? А кто у сербов президент? А Рейган же был демократ? Почему республиканец? Митя стаскивал один наушник, иногда переспрашивал, задумывался или сразу отвечал, снова надевал наушник. Мне хотелось, чтобы поскорее изобрели смартфоны, в которых можно легко посмотреть любой факт, и Светка отстала от человека. Но раздражала меня, конечно, тогда вовсе не Пронина.

Зачем вообще ехать в Серпухов, если тебя там никто не ждёт – и ответа твоего не ждёт тоже?

Тем временем политика надоела моим одногруппницам, и они заговорили наконец о важном – о новогодних нарядах. Спрашивали, у кого какой, и быстро выяснили, что у Голубушкиной и Лены-Мишлен заготовлены красные платья.

— Ну заче-е-м! – возмутилась снова солировавшая Светка Пронина. – Оставьте красный брюнеткам. Блондинкам и так много всего идёт – и голубой, и синий, и розовый. Красный – наша фишка. Рыжим – зелёный, брюнеткам – красный, таков закон.

— Отстань от людей, – процитировала меня, не зная того, брюнетка Алейник. – Что им теперь, перекрашивать платья? Или голыми ходить?

— Да я могу и в свитере, в принципе… – тихо сказала Мишлен.

— Не можешь, – оборвала Алейник её попытку пожертвовать собой. – Наденешь красное платье и будешь блистать. Тебе вообще всё идёт!

Яна Яцкевич вздёрнулась – проверила, слышал ли это её Стас, временно недоступный для обнимания. И вставила:

— Вообще-то всё идёт русым. Которые не блондинки и не брюнетки.

— То есть как ты, угу, – закивала иронично Пронина.

— Я не русая, я скорее каштановая, – защищалась Яна. – В рыжину. А русая – Василева.

— Василева, прости господи, бесцветная… – Светка, наверное, думала, что я оглохла. Или так и не приехала на Царицыно.

— Девочки, давайте чуть добрее, а? – всполошилась Голубушкина. – Отдам я тебе своё платье, Пронина, а Фросечку мне не обижай.