Книга Кризис Ж, страница 243 – Евгения Батурина

Петр Федорович долго махал вслед ниве, которую суровая Асенька, не чета Михаилу, вела спокойно и без ворчания. Мы даже подскакивали, мне показалось, куда реже – будто рельеф местности здесь меняется в зависимости от характера водителя. А еще Асенька довезла нас не до Чехова, как обещала, а до ближайшей станции московского метро.

— Позвоните ему! – наказала она, прощаясь. – Визитка у тебя в куртке.

И, коротко кивнув на Марусю, снова завела ниву. Маруся сунула в карман руку, вытащила картонный прямоугольник, на котором было напечатано фиолетово-красными буквами: «П. Нагинайло, музей живописца Н. Шишкина, д. С. Прудищи. Интересные экскурсии круглый год!!!». И номер телефона.

— А вы заметили, что в доме-музее Шишкина только одна картина Шишкина? – сказала Антонина весело. – И то не того?

В комнате над круглым столом в доме Нагинайло и правда висела репродукция другого Шишкина, Ивана – «На севере диком», с заснеженной сосной.

— Да какая разница, – с досадой произнесла Маруся. – Разве это главное?

— Нет, я просто… – растерялась Антонина.

— Ладно, я домой, – отрезала Маруся.

— А не хочешь к нам? Звонить Геннадию и искать портрет? – сказала Антонина звонким и преувеличенно бодрым голосом – так она разговаривает, когда на нее кто-то вроде бы обиделся, но это пока не точно.

Маруся в ответ только покачала головой и затянула шарф, который уже и так был хорошо затянут. Точно обиделась. Потом все-таки соизволила объясниться:

— Моя квартира тут почти рядом… То есть твоя квартира.

Тут Маруся посмотрела на меня виновато и даже воровато.

— А если ты разок не уточнишь, что это моя квартира, думаешь, я тебя выселю? – спросила я, с трудом (и довольно безуспешно) подавляя возникшую вдруг неприязнь к Марии-Магдалине Андрющенко.

Маруся нахохлилась и стала смотреть в асфальт. Антонина, вместо того чтобы сглаживать углы, в чем она обычно хороша, смотрела в сторону. Я решила, раз такое дело, посмотреть в телефон. Там показывали заставку с Зайкой и Гришей и один пропущенный звонок от папы. Тут я вспомнила, отчего так злюсь на Марусю. И разозлилась сильнее – уже на себя. Думала извиниться, но не сформулировала за что.

Мы помолчали еще, потом, неловко попрощавшись, разошлись. Маруся направилась к маршрутке, мы с Антониной спустились в метро.

— Блин, нормальный же был день, чего она! – сердито пожаловалась сестра и упала на сиденье, когда вагон резко тронулся.

— Подростки, – пожала я плечами и села рядом. – Чертовы тинейджеры.

— Ладно, до двадцатого марта эта отмазка прокатит, – улыбнулась Антонина.

— А что будет двадцатого марта?

— Марусе исполнится двадцать лет. Будем с нее спрашивать со всей строгостью. Хватит!

— А, ну да, двадцатого марта у нее день рождения. И как ты все помнишь!

— У меня двадцатого февраля, у тебя двадцатого мая… – начала перечислять сестра.

— Хочешь сказать, мой папа принципиально рожает детей двадцатого числа?! – вскинулась я.

— Угу, – спокойно согласилась Антонина. – Именно это я и хочу сказать, что же еще. О принципиальности твоего папы и его уникальной способности к деторождению.

Я вздохнула, потом засмеялась. Антонина тоже улыбалась неуверенно – не решила пока, обижаться на меня или нет.

— Напомню, я тебе точно не конкурент, у меня есть свой отец Геннадий. Плохонький, но свой, – уточнила Антонина, решившая все-таки не обижаться. – Опять вчера лайкнул пост.