Книга Кризис Ж, страница 72 – Евгения Батурина

Надо же, а я-то думала, что начинается рассвет.

Вернувшись с небес на землю, я взяла гитару и пошла к выходу на цыпочках. Но Чудик остановил меня, ухватил за руку и сказал хрипло:

— Нет уж, теперь я тебя никуда не отпущу.

Тогда из Чудика он превратился в Сережу.

Я и раньше знала, как его зовут – Сергей Чудилин. Знала, что он из Смоленска, и там у него живет мама, а в Москве – отец с новой женой. Знала, что у него куча работ и подработок и поэтому ему никак не удается закончить химфак и получить диплом. Все это он рассказывал урывками, пока мы толпой распевали «Выхода нет» или решали, кто побежит за джин-тоником. Я плохо слушала, потому что не воспринимала Чудика как мужчину. Как хозяина салона – да. Как приятеля – наверное. Но он был слишком высокий, слишком серьезный, слишком взрослый. И слишком красивый тоже. Я никогда таким не нравилась. За мной стабильно ухаживали самые обыкновенные усредненные мальчики. Поставь их всех, включая ненастоящего мужа Артура, в шеренгу – и не разберешься, кто есть кто. Чудик был выше среднего по всем параметрам. Я чувствовала это, и поэтому автоматически исключала его из списка потенциальных бойфрендов. А он ждал, когда же я его разгляжу.

Вот и разглядела. Теперь смотрела и насмотреться не могла. Как он сутулится, когда внимательно кого-то слушает, как расправляет плечи, когда рассказывает что-то интересное. Как быстро и точно сбрасывает с сигареты пепел, как бесшумно открывает вино одной рукой, как шевелит губами в такт знакомой песне, но не перебивает певца. Как качает на ноге старую тапочку и даже как пьет воду: всегда сначала делает один большой глоток, жмурится, и только потом допивает остальное.

После нашего первого утра я была уверена, что к вечеру он обо мне уже не вспомнит. Но Чудик Сережа пришел с растрепанным букетом тюльпанов, под осуждающие взгляды соседок Оли и Юли увел меня к себе и отменил в тот вечер тусовку в 404-й.

О нас заговорили в общежитии: а слышали, Чудик завел постоянную девушку? Которая поет еще. Как там ее, Жизель? На его вечеринках мы теперь сидели рядом. Собственно, тогда он и овладел искусством открывания бутылки одной рукой – вторая вечно лежала на моей талии, плече или колене. Я любила, когда гости расходились и мы оставались в комнате 404 вдвоем. Любила, когда Сережа брал мою гитару и, непременно подстроив ее, пел неизвестные мне песни. Большого голоса у него не было, но были приятный тембр и выразительность. Я пару раз спрашивала, сам ли он написал те песни, но он только улыбался, не хотел признаваться.

Днем он уходил на работу или в деканат – он постоянно находился на грани отчисления. Я училась или спала весь день, в зависимости от того, как прошел вечер накануне.

В любви Сережа признался сразу, но меня не торопил. Летом съездил к своей маме в Смоленск и рассказал ей о наших отношениях. По его словам, она обрадовалась и жаждала со мной познакомиться. С папой было сложнее: тот недавно заново стал отцом – у них с молодой женой родился мальчик, – и Сережей особенно не интересовался, только иногда подбрасывал денег. Деньги эти Сережа тратил на меня – покупал цветы или устраивал пир на двоих: открывал дорогое (по тем временам и меркам) шампанское и стеклянную баночку икры. Безо всяких там батонов и сливочного масла, просто икра и шампанское, известные афродизиаки. Впрочем, тогда за афродизиак сходило все, мы с трудом находили силы, чтобы оторваться друг от друга хотя бы на час.